Третьяков пришел в ПЧ-2 к Неведрову и сказал:
— Товарищ Неведров, я служу на дороге двадцать лет…
— Так-с.
— Являюсь кандидатом ПД с двадцать второго года.
— Так-с.
— Выдержал экзамен при правлении дороги на эту должность.
— Так-с.
— А на нашем участке есть свободная вакансия ПД.
— Есть вакансия. Верно.
— Так прошу меня назначить.
— Увы, Третьяков! — тяжело вздохнул Неведров. — Не могу я тебя назначить на эту вакансию. Работник ты хороший, это факт. Служишь двадцать лет — факт. И все права на должность ПД имеешь — это тоже факт. А назначить не могу.
— Почему же?
— По тому самому. Мне о тебе много говорил Былов. Беспокойный ты человек, Третьяков. Писать очень любишь, Третьяков. И по этому самому не бывать тебе, Третьяков, ПД. Уж такая, значит, твоя судьба рабкоровская. До свиданьичка, Третьяков!
У рабкора Третьякова шесть душ детей, из которых трое учатся в Серпухове, а живет он, рабкор Третьяков, на перегоне, в трех верстах от станции, так что ребятишкам приходится ежедневно молотить пешком по шести верст. Туговато.
Желая облегчить положение своей семьи, рабкор Третьяков подал заявление о перемещении его на свободную вакансию в Люблино по той же должности ПДР.
Вопрос о перемещении был согласован в соответствующих инстанциях, и Третьякову было предписано переместиться на 1-й участок.
Третьяков явился к ПЧ 1-го участка и побледнел. На месте ПЧ-1 сидел не кто иной, как сам грозный Былов собственной персоной.
— Как! — воскликнул Былов. — Ты опять здесь? Не потерплю! Не допущу! Не р-р-разрешу! Не надо мне тут никаких писателей!
— Так ведь я же имею официальный перевод!
— А я не пущу!
— УДР знает…
— А мне наплевать на УДР!
— Това…
— Молчать! Молчать! Молчать!
И что же вы думаете, дорогие товарищи? Так и не принял, несмотря ни на что, грозный Былов рабкора Третьякова на свой участок.
И продолжают ребятишки Третьякова ежедневно переть пешком по шести верст. И продолжает оставаться сам Третьяков в должности ПДР…
Совершенно невероятно, но факт.
Хоть «караул!» кричи!
1927
«На голом месте…»*
«Полтора года назад тут еще было абсолютно голое место…»
Именно такими словами начинаются почти все очерки о Магнитогорске. Когда я уезжал из Магнитогорска, мои магнитогорские друзья сухо предупредили меня на вокзале:
— Имей в виду. Напишешь: «Полтора года назад тут еще было абсолютно голое место» — и твоя карьера как писателя и человека безвозвратно погибла.
— Ладно. Не погибну, — сказал я друзьям, и поезд тронулся.
Кстати, о магнитогорском вокзале.
Полтора года назад на месте магнитогорского вокзала было еще абсолютно голое ме…
Извиняюсь!..
Голого места не было. И полтора года назад не было. Вообще ничего не было.
Магнитогорский вокзал при всем моем глубоком уважении к советскому транспорту не может быть отнесен к чудесам строительной техники.
Нельзя сказать, чтобы он мог успешно конкурировать по красоте и великолепию с лучшими мировыми вокзалами. Больше того. Даже скромный кунцевский вокзал в сравнении с магнитогорским может показаться шедевром вокзальной архитектуры.
Магнитогорский вокзал представляет собой три вышедших из употребления железнодорожных вагона, уютно разукрашенных соответствующими надписями.
Но не в этом ли его прелесть?
Он как бы является скромным символом общего строительного движения. Вокзал, дескать, и тот на колесах.
Между прочим, про магнитогорский вокзал комсомольцы сложили такую частушку:
В наших транспортных вопросахЕсть один большой вопрос.Наш вокзальчик — на колесах,Только транспорт… без колес.
Полтора года назад…
Виноват!
Не полтора года назад, а двенадцать часов назад! Таковы магнитогорские темпы.
Картинка.
Раннее утро Первого мая. Просыпаюсь в номере гостиницы (полтора года назад на месте гостиницы было абсолютно го… Ох, извиняюсь!..). Мой товарищ по номеру, магнитогорский старожил, стоит перед широким итальянским окном и пожимает плечами. Чем удивлен мой товарищ? В окно виден широкий строительный пейзаж. Экскаваторы. Тепляки. Фундаменты. Подъемные краны.
— Н-ни ч-черта не понимаю… Гм… Хоть зарежь…
— Да в чем дело?
— Как это в чем дело? Видите?
— Пейзаж вижу.
— Пейзаж… Гм… А посреди пейзажа?
— А посреди пейзажа — большая труба.
— Большая труба?
— Ну да. Большая труба. А что?
— А ничего. Поздравляю вас! Мы оба сошли с ума и галлюцинируем. Здесь не может быть трубы. Вчера здесь ее не было.
— И тем не менее труба. Большая железная труба. Вышиной в два порядочных дома.
— Позвольте… Ведь сегодня Первое мая. Понимаю, понимаю! Это — первомайские штучки. Макет трубы. Не иначе. Уф! Гора с плеч!
Но каково же наше удивление, когда оказывается, что труба не первомайский макет, а действительная, всамделишная, настоящая труба.
Ее поставили в ударном штурмовом порядке в течение одной ночи.
— Испортили пейзаж, черти, — печально бормочет мой товарищ. — Вчера я его снимал, а сегодня снимок устарел. Никак за темпами не угонишься!
Однако эпизод с трубой — мелочь.
История с озером куда грандиознее.
В двух словах. Была крошечная речка. Курица вброд проходила. А для доменных печей необходимо воды примерно вдвое больше, чем для всей Москвы. Где же взять? В ударном порядке в 73 дня перегородили речку километровой плотиной и сделали «озеро площадью в 15 квадратных километров».
Пришли кулаки из соседней станицы, посмотрели — где речка? Нет речки!
— Караул! Большевики последнюю речку у людей украли! Ограбили!
— А озеро вас не устраивает? — спросили комсомольцы и дружно запели:
Нету речки — и отлично!Вот где наши козыри:Не в ручье единоличном,А в коллективном озере.
Теперь насчет магнитогорской кооперации.
Еще полтора года назад на месте магнитогорской кооперации было абсолютно голое мес…
Ах, черт! Виноват. Ну, действительно было голое место. Собственно, и сейчас гол…
Опять!.. Я извиняюсь. Место не было голое… И сейчас не голое… Наоборот, магнитогорская кооперация работает мощными толчками, так сказать, периодами.
Был, например, недавно так называемый апельсиновый период. Магнитогорск задыхался от обилия апельсинов. Магнитогорск был превращен в Сорренто. А кооперация все крыла и крыла апельсинами, пока местное население не взмолилось:
— Довольно!
И апельсиновый шквал утих так же внезапно, как и начался.
Но зато начались так называемые икорные заносы. Паюсную икру ели все. Даже местные тихие, маленькие, похожие на мышей лошадки с отвращением отворачивались от соблазнительного деликатеса.
Население снова взмолилось:
— Довольно икры!
И икра схлынула. Но зато начался буран кофе-мокко.
И так далее.
Сейчас в Магнитогорске 85000 человек.
А полтора года назад здесь было голое место.
Да, да! Опять! Именно голое место.
Было голое место, а теперь — город.
Пусть я погибну как писатель и человек, но факт.
На голом месте большевики строят мировой гигант.
И построят. Будьте уверены!
1931
Повесть об овощах, предрайисполкома и портрете М.И. Калинина*
(В трех главах, но с незаконченным эпилогом) Глава первая. М.И. Калинин пытается говорить
Шел дождь. Вороны, сидевшие на каширских заборах, взъерошили перья и стали похожими на секретарей ячеек ОДД.
Предрайисполкома Каширы сидел в кресле в своем кабинете и, за неимением перьев, взъерошил толстовку, а кепку сдвинул на затылок. Напротив, со стены, улыбался портрет товарища Калинина. Предрайисполкома пристально смотрел в улыбающиеся глаза портрета и мысленно продолжал беседу:
— Товарищ Калинин, дождь идет, овощи гниют, что делать — ума не приложу!
В улыбающихся глазах портрета мелькнуло что-то. Предрайисполкома показалось даже, что губы шевелятся, выговаривая:
— Широкая массовая работа на помощь социалистическому сектору сельского хозяйства.
Предрайисполкома протер глаза, сдвинул кепку глубже на затылок и качнул головой:
— Гниют овощи. Того и гляди, из центра холку натрут. А что делать? Делать-то что?
И снова ему явственно показалось, что губы портрета шевелятся:
— Организация субботников, массовая разъяснительная работа…
