опасным пациентом. (Его стали беспокоить слухи о наркомании и наркодилерстве Тони.) Каллис выдал Тони последнюю порцию «солацена» и предупредил, что больше не будет его принимать. Это означало, что доступа к наркотикам больше не будет. Через несколько недель состояние Тони резко ухудшилось. И тогда он решил взять ситуацию в собственные руки. Прошел месяц – и Тони ограбил офис Каллиса в Веллфлите.
Для грабежа он выбрал подходящую ночь: шел сильный дождь, и видимость на дорогах была очень плохой. Своей машины у него не было. Он спросил у Сидни, не может ли та позаимствовать машину Роланда – тот позволял ей пользоваться машиной, когда сам был на работе. Тони пообещал Сидни долю от награбленного, и она согласилась. Ночью 17 мая она подобрала его возле мотеля «Корона и якорь», где ему предоставили бесплатное жилье – он готовил мотель к сезону. Под дождем они подъехали к офису Каллиса, и Тони вскрыл замок всего за двадцать секунд. «Это так просто, – хвастался он. – Достаточно запомнить, как движутся штырьки в йельских замках, и ты дома»[160].
Проникнув в кабинет, он за пять минут набрал полную наволочку наркотиков. Позже доктор Каллис и Тони по отдельности составили списки украденных препаратов, и списки эти были очень разными. Каллис явно остерегался ответственности за незарегистрированные препараты, а Тони решил преувеличить свои подвиги. В списке Каллиса числились препараты на несколько сотен долларов. Тони заявил, что украл препаратов на 5000 долларов (почти 36 500 по сегодняшнему курсу).
Как бы то ни было, добыча вдохновила Тони. Он быстро спрятал украденные наркотики в двух местах – в лесу Труро и за городской свалкой. Каллис сразу же обвинил в ограблении Тони, но полиция не смогла найти препараты в его комнате – и не смогла его арестовать. Грабеж прошел очень гладко, и это вдохновило Тони. Каллис отказался иметь с ним дело, и он вернулся к семейному врачу, доктору Хиберту. Нужно было пополнять запасы. Во время одного из посещений Тони заметил, что медицинский чемоданчик доктора валяется на заднем сиденье его машины, припаркованной на Коммершиал-стрит. Тони с легкостью вскрыл дверцу, забрал чемоданчик и пошел дальше. Оказавшись на безопасном расстоянии, он свернул в узкий переулок, вскрыл замки и заглянул внутрь. Там он нашел препараты и хирургические инструменты – шприцы, иглы, ножницы и скальпель. Тони достал скальпель и внимательно рассмотрел острое лезвие.
Сидни нашла новую работу в Провинстауне – теперь днем она работала в ресторане, а по вечерам в клубе «Пилигрим». Откладывать деньги на собственные планы стало легче. Матери она говорила, что, как только наберет достаточно, поедет в Европу.
24 мая сестра Сидни, Линда, возвращалась домой с работы. Она увидела, что Сидни стоит возле Ватсон-Корт и сердито разговаривает с кем-то в припаркованной машине. Сидни явно была встревожена. Она сказала Линде, что им нужно поговорить, но Линда отмахнулась. У нее не было времени, а поговорить можно и позже. Линда видела, что Сидни села в машину и уехала. Через час Линда пришла поговорить с сестрой, но той не оказалось дома.
На следующий день велосипед Сидни стоял у служебного входа в ресторан, но сама она на работе так и не появилась. Прошла неделя, Сидни не объявилась. Позже Линда говорила следователям, что не заявила об исчезновении сестры, потому что думала, что это связано с наркотиками. Искать девушку стали только через три недели. Линда позвонила матери в Истэм и сообщила, что Сидни пропала. 14 июня полиция Провинстауна приняла заявление об исчезновении человека. Следователи интересовались у Линды, кто сидел за рулем машины, в которую села Сидни. Впервые задумавшись над этим, Линда сказала: «Думаю, это был Тони Коста».
Позже Тони утверждал, что Сидни уехала в Европу. «Я в этом не сомневался, – говорил он. – Хиппи – они такие: сегодня здесь, завтра там»[161].
Глава 24
Лайза
Как только начались летние каникулы, мама уволилась. Она загрузила в машину практически все наше имущество, и мы покатили в Провинстаун, на сей раз навсегда. Мама попросила деда Джорджи выставить наш дом на продажу. Наконец-то она окончательно расстанется с Вест-Бриджуотером!
Я была в восторге. Я постоянно мечтала переехать в Провинстаун и стать местной. Мне всегда хотелось стать частью чего-либо. После первого же лета в Провинстауне я мечтала только о том, чтобы поселиться там, стать частью местного сообщества, частью народа Сесилии и Тони – ведь я им нравилась, и они приняли меня в свою семью. Я мечтала жить в маленьком домике под черепичной крышей с видом на причалы. Мне хотелось дружить с классными ребятами, местными жителями – многие из них летом работали в «Королевском кучере» горничными и садовниками. Мне хотелось гулять по Коммершиал-стрит вместе с другими девчонками в джинсовых шортах и открытых топиках, хотелось флиртовать с парнями, проезжавшими мимо на велосипедах. Мне хотелось сидеть на «Скамьях» и смеяться над трансвеститами, хиппи и бестолковыми туристами. Мне хотелось есть хот-доги и картошку фри, и мороженое, а потом идти на пляж и старательно загорать. Я мечтала обо всем этом, и теперь, когда мы должны были поселиться в Провинстауне, все это могло стать моим.
Новый мамин мотель, «Бэйберри Бенд», состоял из семи номеров и восьми коттеджей на трассе 6А, напротив «Королевского кучера». Когда мы приехали, мама сразу же сняла деревянную табличку «Продается» и установила в окне другую – «Требуются работники». Мама была деловой женщиной.
Мы втроем поселились в маленьком номере рядом с офисом. Мама спала на двуспальной кровати, а у нас с Луизой была кровать двухъярусная. Протиснуться между кроватями можно было лишь бочком.
Первой мама взяла на работу горничную Салли, шестнадцатилетнюю девушку из Труро. Она не только убиралась в комнатах, но еще и гостей принимала и присматривала за нами с Луизой. За такой широкий круг обязанностей мама предоставила ей бесплатное жилье и пансион, поэтому в нашей комнатке стало еще теснее, когда у нас появлялась Салли. Луиза стала спать вместе с мамой, а Салли заняла верхнюю кровать.
В те годы (и особенно летом) мама любила танцевать в клубах и делала это каждый день, кроме воскресенья, потому что по тогдашним пуританским законам танцы в барах по воскресеньям были запрещены. Чаще всего мама возвращалась домой под утро. Я просыпалась от звука ее шагов. Мамина тень возникала на стене, а следом появлялась и она сама с туфлями, а порой и одеждой, в руках.
Однажды я спросила ее, с кем она танцевала, и она
