ответила: «С кем угодно. В «Пилигриме» всегда найдутся те, кто хочет потанцевать». Мама помолчала, улыбнулась своему отражению в зеркале, подкрасила губы и добавила: «Со мной».
По выходным из Бостона приезжал Толстый Эл. Он снимал один из коттеджей и целыми днями смотрел телевизор, дожидаясь, когда мама сможет уйти на весь вечер. Мы с Луизой проводили выходные с Салли и ее приятелем в автомобильном кинотеатре в Веллфлите. Половина Провинстауна выстраивалась в очередь за попкорном, а на большом экране показывали «Ловушку для родителей». (Мне страшно нравился этот фильм – я каждый раз думала, нельзя ли как-нибудь воссоединить и моих родителей.)
Когда Салли была занята или брала выходной, маме нужен был кто-то, кто присматривал бы за нами. Она предложила эту работу одному из гостей, Бобу Стрейнджеру, в обмен на снижение платы. Боб снимал второй коттедж на все лето. Этот хрупкий, бледный, невысокий мужчина очень любил наши места. Он даже украсил свою комнату собственной картиной – постером, купленным на Коммершиал-стрит. Под изображением кружевного бюстгальтера красовалась надпись: «Я только что купила Живой Бра и не знаю, чем его кормить». У Боба была собачка, чихуа-хуа Дьюк. Боб почти все время проводил в мотеле, редко выбираясь куда-то еще. Казалось, он прячется от чего-то или кого-то. Он постоянно опасливо осматривался вокруг, а когда на дорожке появлялись машины, поспешно семенил в свой коттедж. Каждое утро, пока солнце не поднялось слишком высоко и не стало слишком жарко, он выгуливал Дьюка на крохотном газоне, и Дьюк отчаянно лаял, словно на него нападали койоты. Боб курил длинные, тонкие сигареты и носил большие темные очки в стиле Джекки Кеннеди. Дьюка он выгуливал в белом махровом халате и лоферах без носков. Он тихо приговаривал: «Спокойно, Дьюк, спокойно…» Маме Боб нравился. Каждые две недели она привозила ему упаковку прокладок, а я должна была ему их относить.
– Мама, неужели они ему нужны? – изумилась я, когда это случилось в первый раз.
Мама засмеялась и ответила:
– Он любит ими пользоваться. Так он чувствует себя более женственным.
Я пошла к коттеджу Боба, постучала в дверь. Я была смущена и больше всего на свете боялась того, что могло происходить внутри домика. Дьюк принялся царапать дверь и пронзительно залаял. Боб открыл – я стояла перед ним с коробкой прокладок в руках. Не знаю, кто из нас смутился больше. Похоже, что Боб. Он не сказал ни слова, лишь распахнул дверь пошире, протянул руку, взял у меня коробку, прошептал «Спасибо», улыбнулся, отодвинул ногой Дьюка и тихо закрыл дверь.
После этого я стала каждый раз, видя Боба, думать, пользуется ли он сейчас прокладкой или нет.
Хотя мама часто возвращалась под утро, к управлению мотелем она относилась очень серьезно. Она всегда поднималась первой, в пять утра – ее словно подбрасывало на матрасе. Мама всегда много работала – даже в пятнадцать лет, когда она была официанткой в местном кафе. Мама никогда не готовила нам завтрак – залить мюсли молоком мы могли и сами. Но мотелем она управляла хорошо – и делала все даже лучше, чем ее наемные работники. Она могла починить сломанную лампу, прочистить засорившиеся трубы, заменить порванные ширмы и треснутые оконные стекла. Ей не зазорно было мыть туалеты, застилать постели и мыть полы. К шести утра она уже стригла газон, поливала кусты, мела дворик или обрезала засохшие цветы на герани. Она вечно была чем-то занята. Всегда двигалась. Так я запомнила ее навсегда: в постоянном движении.
Как только мы с Луизой поднимались, она находила нам работу. Мы научились идеально застилать постели, расправлять простыни, скрести плитку до блеска и выметать песок из номеров и коттеджей. Находя использованные презервативы, мы с Луизой страшно веселились, но лобковые волосы в ванных нас раздражали. (Они отличались от обычных волос, и мы точно знали, что это такое, хотя у самих нас таких волос не было.) Когда нам приходилось мыть туалеты, мы начинали драться за единственную пару резиновых перчаток без дырок. Мама учила нас мелкому ремонту – мы умели затягивать разболтавшиеся винты и приколачивать половые доски. А еще мы следили за газовыми регуляторами.
В коттеджах были небольшие кухоньки со старыми газовыми плитами. Газ постоянно утекал, и запах чувствовался. Чаще всего это случалось у Боба. Он выходил из коттеджа и кричал:
– Бетти! Бетти! Регулятор снова отключился!
– Господи, что он с ним делает! – ворчала мама. Слишком уж часто это происходило.
Боб боялся поправлять что-то самостоятельно, и мама научила меня. Я ложилась на пол, открывала нижний ящик плиты, где находился регулятор, зажигала спичку и поджигала газ. Когда я все делала правильно, раздавался тихий звук, и газ загорался. Я отлично научилась это делать, но однажды замешкалась, и скопившийся газ пыхнул мне прямо в лицо. Боб обычно стоял на безопасном расстоянии, держа собачку на руках. В тот раз он бросил перепуганного Дьюка и кинулся ко мне.
– Господи! С тобой все хорошо? – спрашивал он, помогая мне подняться. – Где твоя мать?
Он отряхнул меня, осмотрел мое лицо, нет ли царапин и порезов, а потом вывел меня на свежий воздух.
Мама сказала, что никогда ни о чем подобном не слышала.
Глава 25
Тони
Начался летний сезон 1968 года, и в Провинстаун стали возвращаться хозяева домов. Авис пришлось снова собираться и вместе с тремя детьми выезжать из коттеджа на Шенк-Пейнтер-роуд. Семья поселилась в еще более тесной квартире на Коммершиал-стрит. Когда Дэвид Ребой приехал готовить дом для летних гостей, его ожидал сюрприз. В подвале он обнаружил комнату под двумя замками, хотя жильцы не спрашивали его разрешения на какие-то строительные работы. Оглядевшись, Дэвид нашел большую отвертку, сломал оба замка и открыл дверь. Комната была пуста. Тонкий луч света проник сквозь пыль и блеснул на круглом столе, встроенном прямо в стену. Подойдя, Дэвид увидел, что со стола упало несколько листков, он наклонился и вытащил большую доску, сплошь заклеенную поляроидными фотографиями и вырезками из журналов. Он присмотрелся, и его замутило: части тел, по большей части женские груди и гениталии, были склеены в чудовищных карикатурах на человеческое тело. Дэвид испытал острое отвращение. Не понимая, на что он смотрит, он выбросил все это в мусор, чтобы никто больше «не испытал такого же омерзения, как я»[162].
А тем временем Тони находился в состоянии глубочайшей депрессии и острой тревоги. Приятели никогда его таким не видели. Он каждый день был под кайфом. Кроме того, он увлекся религией и
