— Ты пил свежую кровь после поединка, Максимиллиан? — спросил Калликс Старкло. — Чтобы восполнить силы?
Максимиллиан замер, вилка застыла на полпути ко рту.
— Моих сил более чем достаточно, отец.
Он сказал это легко, почти небрежно. Но я буквально почувствовала натянутую между ними нить напряжения — тугую, как тетива.
Я затаила дыхание, ожидая, что Калликс ответит резко. Но император вмешался первым.
— Твой отец прав, — произнёс Владимир. — Тебе следует питаться. К тому же Саммит подходит к концу, и по традиции потенциальный сир должен в последний раз испить от своей кандидатки. Символический жест — закрыть эту главу вашей жизни и перейти к следующей.
Взгляд императора остановился на мне, и я застыла.
Все за столом перевели внимание на меня — в их лицах читался спектр от ленивого интереса до откровенной жажды крови. Единственным исключением был Казимир. Он уставился куда-то в другой конец зала, его черты были вылеплены в безупречную маску безразличия.
И почему-то это взбесило меня сильнее всего.
Во многом мы оказались в этой ситуации из-за него. Именно он раскрыл свой большой рот и предложил Максимиллиану и Лазарю уладить конфликт публичным поединком. Если бы он не лез не в своё дело, если бы не вмешивался, если бы не выставлял свою одержимость мной напоказ, возможно, император сейчас не настаивал бы на этом.
Желание перепрыгнуть через стол и вцепиться ему в горло было таким сильным, что мне пришлось спрятать руки в складках юбки, чтобы не поддаться порыву.
Максимиллиан скользнул ладонью под столом и нашёл мою руку, даже не прерывая разговора с императором.
— Я не намерен нарушать традицию, — произнёс он, медленно водя большим пальцем по внутренней стороне моего запястья.
Это лёгкое прикосновение отвлекло меня. Ярость отступила, уступив место другому, более тягучему чувству.
— Но эту традицию я предпочёл бы исполнить наедине.
— Я не спрашивал о ваших предпочтениях, лорд Старкло. Вы будете питаться. Сейчас.
Вот тогда меня по-настоящему накрыла паника.
Потребовалось всё, чему Люциус учил меня на тренировках — дыхание, концентрация, внутренняя неподвижность, — чтобы не сорваться и не выбежать из зала. Срыв стал бы гигантским красным флагом. В конце концов, я должна была быть рабыней — существом, которое годами позволяло хозяину пить свою кровь.
Но эта выдумка не имела ничего общего с реальностью.
Я никогда прежде не позволяла вампиру впиться клыками в мою плоть. И сама мысль об этом сейчас приводила в ужас. Даже несмотря на кровоцвет, отравляющий мою кровь, оставался риск, что её вкус превратит его в того дикого зверя, которого я однажды увидела в Воробье.
Или, что ещё хуже, он поймёт, кто я на самом деле.
— Разумеется, — спокойно сказал Максимиллиан, отодвигая стул, чтобы освободить место.
Я подавила желание сопротивляться, когда он обвил руками мою талию, поднял меня и усадил к себе на колени, устроив мои ноги по обе стороны его бёдер. Поза была мучительно интимной — особенно под взглядами всего зала. И мне стоило огромных усилий не заёрзать.
Но когда Максимиллиан обхватил моё лицо своими изящными ладонями, между нами что-то изменилось. Его прикосновение было мягким — почти нежным. Он провёл большим пальцем по моей скуле, и в его взгляде было столько тепла, что я почувствовала себя не вещью, не собственностью, не рабыней, какой меня видели за этим столом, а чем-то драгоценным. Тем, кого берегут. Кого ценят.
— Ты мне доверяешь, Котёнок? — прошептал Максимиллиан так тихо, что слова предназначались только мне.
И несмотря на страх, несмотря на осознание того, что сейчас произойдёт и что я не в силах это остановить, я кивнула.
Потому что я действительно доверяла ему. Свою жизнь — да. И, возможно… своё сердце.
— Хорошая девочка, — тихо произнёс он, и бархат его голоса коснулся какой-то глубоко спрятанной струны во мне.
Моя голова сама откинулась назад, когда он запустил пальцы в волосы у основания моего черепа. Другой рукой он поддержал меня за поясницу, удерживая близко, подготавливая моё тело к неизбежному вторжению.
Я задрожала, когда его губы мягко коснулись кожи над ключицей. Дыхание сбилось, когда клыки скользнули по моей коже. Укус был быстрым — яркая вспышка боли, пронзившая мягкую плоть.
Я вскрикнула и вцепилась пальцами в его широкие плечи. Но в тот же миг, когда он начал пить, боль растворилась, превратившись в тёплую волну, растекающуюся по венам.
Глаза сами закрылись.
Ощущение расползалось по телу, пульсируя, вытесняя мысли, растворяя страх, смывая рассудок. Тихий, не сдержанный стон сорвался с моих губ — и по залу прокатились смешки.
Но я была не единственной, на кого это подействовало.
Хватка Максимиллиана в моих волосах стала крепче, его ладонь скользнула ниже и сжала меня так, что я задохнулась. Он притянул меня вплотную к себе, не прекращая пить, и я ахнула, когда ощутила его напряжение прямо между нами.
Не в силах сдержаться, я двинулась навстречу, и вспышка наслаждения прокатилась от центра тела к самым кончикам пальцев.
Максимиллиан глухо застонал мне в кожу, затем медленно отстранился.
Я жалобно всхлипнула, когда его клыки покинули мою плоть, и вцепилась в него, пока новая волна желания накрывала меня. Я опустила взгляд — он смотрел на меня из-под тяжёлых век. И то, как он провёл языком по окровавленным клыкам, едва не лишило меня последних остатков самообладания.
Мне хотелось снова почувствовать его в себе — так сильно, что я была готова просить об этом прямо здесь, перед всеми. И не только его клыки, но и всё остальное, что он захочет мне дать.
Глаза Максимиллиана вспыхнули звёздным огнём, и он резко поднялся, стул с грохотом опрокинулся, когда он подхватил меня вместе с собой.
— Прошу нас извинить, — прорычал он.
Мир вокруг размылся — он вырвал меня из Великого зала с вампирской скоростью.
Ослеплённая желанием, я вцепилась в лацканы его пиджака, пытаясь сорвать ткань. Она не поддавалась — он двигался слишком быстро, а я мешала сама себе. Раздражённо я прикусила его мочку уха, а затем, словно извиняясь, провела по ней языком.
— Чёрт, — низко выдохнул Максимиллиан, и этот звук прошёл через мою грудь прямо вниз. — Ты меня погубишь, Котёнок.
Он ворвался в комнату, которую я не узнала — какой-то салон на этаже для публичных приёмов — и захлопнул дверь.
Через секунду моя спина оказалась прижата к ней, а он целовал меня так, что воздух исчез из лёгких. Его пальцы впились в заднюю сторону моих бёдер, удерживая меня на весу.
Я запустила руки в его волосы и ответила на поцелуй, упиваясь его вкусом — металлической горечью крови, сладостью чёрной лакрицы и тёмной, греховной нотой, которую я не могла определить, но которая сводила меня с ума.
— Китана, — хрипло выдохнул Максимиллиан мне в губы, чуть отстраняясь.
Зрачки у него были расширены, щёки пылали — от недавнего кормления и от желания.
— Я… нам не стоит этого делать.
Что?
Я попыталась пробиться сквозь туман страсти к тревоге, мелькнувшей в его глазах.
— Почему?
— Потому что, — он глухо застонал, упираясь лбом в мой, — эта реакция… она не совсем твоя. Это химический отклик на укус. Ты сейчас не в ясном уме.
Я слышала слова, но смысл не доходил.
— Ты хочешь сказать, что не хочешь меня? — я отпрянула к двери.
Неужели я всё это время ошибалась?
— Не хочу тебя? — Максимиллиан коротко, неверяще рассмеялся. — Китана… я мечтал об этом дольше, чем ты можешь представить. Часами представлял, каково это — быть с тобой. Вкус твоих губ. Мягкость твоей кожи. Звук твоих стонов. Как ты будешь дрожать в моих руках… И как забудешь того ублюдка, который запер тебя, потому что оказался слишком слаб, чтобы любить тебя.
Он замолчал на мгновение, и его голос стал ниже, почти срывающимся.
— Сказать, что я тебя хочу, — значит ничего не сказать. Я тебя жажду.
