Кулак Владимира врезался ему в челюсть с такой силой, что кости разлетелись от удара.
Наследный принц рухнул на пол, и боль взорвалась в черепе ослепительным фейерверком, пока отец возвышался над ним. Воздух вокруг императора трещал от силы, мерцая над кожей и приподнимая длинные золотые пряди с его широких плеч — они взмывали вокруг лица, словно позолоченные змеи.
— Я думал, что выбил из тебя этот дерзкий язык ещё много лет назад, — прорычал Владимир, его глаза налились алым светом. — Похоже, уроки детства стоит повторить.
Страх, вбитый в кости Казимира с ранних лет, попытался поднять голову. Но он подавил его, зажал эмоции железной волей, выкованной десятилетиями дисциплины.
Он медленно поднялся. Кости его челюсти уже срастались, собираясь обратно. Казимир сцепил руки за спиной и стоял неподвижно, ожидая, пока к нему вернётся способность говорить.
— Прошу прощения, Ваше Императорское Величество, — произнёс он, когда челюсть снова стала слушаться. — Я не намеревался говорить непочтительно. Похоже, видение помутило мой рассудок.
Дело было не в том, что ему хотелось пресмыкаться перед отцом — он просто слишком хорошо знал бесполезность возражений. Казимиру нужны были ответы. Ответы, которые император, возможно, дал бы — если правильно разыграть карты. Но этого никогда не случится, если он позволит гневу взять верх. Нужно было тешить отцовское эго, а не задевать его.
— Очевидно, — произнёс Владимир.
Его глаза сверкали, как острые кромки разбитого зеркала, когда он медленно оглядел сына. Но часть ярости, похоже, всё же рассеялась.
— Тебе следует прислушаться к словам нашего Божественного Отца, Казимир, и помнить, кому ты служишь.
— Я всегда был и всегда останусь верен короне, — ответил Казимир. И каждое слово было правдой.
Выждав мгновение, он задал вопрос, с которого следовало начать с самого начала:
— Когда тёмный бог сказал, что я — её сын, он, должно быть, имел в виду мою мать. Но почему он упомянул её? Что в ней такого важного, что он счёл нужным подчеркнуть своё превосходство над ней?
— Понятия не имею, — губы Владимира вытянулись в тонкую линию. — Твоя мать была бесполезным куском мяса, едва пригодным на то, чтобы вытолкнуть тебя из себя перед тем, как издохнуть. Одна мысль о ней вызывает у меня отвращение.
Отвращение наполнило и Казимира — но не при мысли о матери. Нет. Его мутило от самой идеи, что кто-то способен сказать подобное о женщине, родившей его ребёнка. Не имело значения, что его мать принадлежала к «низшей» расе — она отдала жизнь, чтобы он появился на свет. Без неё его бы не существовало. И всё же отец отказывался чтить эту жертву, едва признавая сам факт её существования.
— В ней должно быть что-то особенное, — настаивал Казимир, прекрасно понимая, что ступает по тонкому льду. — Возможно, в её родословной было—
— Ты замечал в последнее время какие-нибудь изменения? — перебил Владимир. — Колебания силы? Странные физические симптомы?
Глаза императора впились в него, требуя ответа.
Казимир уже открыл рот, собираясь рассказать о жгучем ощущении, которое охватило его во время тёмной мессы, когда вдруг у самого его уха прошептал женский голос.
— Не говори ему. Он использует это против тебя.
Слова застыли у него на языке, когда его накрыла волна изумления.
Сначала — видение от Тенеброса. Теперь — шёпот другого божества. И всё это в одну ночь?
Что, во имя тьмы, с ним происходит?
— Нет, — вырвалось у него вслух почти против воли. — Я ничего не замечал.
Отец прищурился.
— Возможно, стоит оставить тебя у Икара на ночь для наблюдения, — произнёс он холодно. — Он проведёт несколько тестов.
— Нет.
Слово сорвалось с губ Казимира с такой яростью, что он сам едва не отшатнулся. Вспышками, как удары молнии, в сознании пронеслись обрывки детских воспоминаний.
Стеклянные трубки, вонзённые в его вены.
Его собственные крики, отражающиеся от каменных стен.
Таинственные сыворотки, втекающие в кровь, обжигающие внутренности, превращающие разум в вязкую кашу.
Эти воспоминания были так глубоко похоронены, что Казимир почти забыл об их существовании. А когда они всё же всплывали, он сомневался — было ли это на самом деле? Или всего лишь плод слишком живого детского воображения?
И всё же ледяной страх, пронзивший его при одной мысли провести ночь в лаборатории, был предельно реален. Каждый инстинкт вопил — беги. Избегай этого любой ценой.
— Нет? — голос отца прогремел, как удар грома, когда он шагнул вперёд.
На долю секунды Казимир решил, что последует ещё один удар. Но вместо этого Владимир схватил его за ворот рубашки и рванул к себе, так что их лица оказались почти вплотную.
— У тебя нет выбора, сын. Ты отправишься в лабораторию Икара Стормвелдера, и позволишь ему провести тесты.
На этот раз невозможно было не заметить алые волны энергии, исходящие от тела императора вместе с приказом.
Казимир ахнул, когда электрические разряды вонзились в кожу, кусая, жаля. Но, кроме боли, он не почувствовал ничего.
И по выражению глаз отца он понял — он определённо должен был почувствовать.
— У меня нет возражений против любых испытаний, которые изобретатель сочтёт нужным провести, — произнёс Казимир удивительно спокойно, учитывая обстоятельства. — Я лишь размышляю о том, как это будет выглядеть, если наследный принц исчезнет до конца саммита после видения, случившегося на глазах у всех делегаций.
Он выдержал паузу, позволяя смыслу слов впитаться.
— Подобное может заставить других усомниться в прочности и жизнеспособности короны.
Губа Владимира презрительно дёрнулась, и он оттолкнул сына. Казимир успел удержаться на ногах.
— Красиво сказано, — процедил император. — Ты научился играть в эту игру. А теперь исчезни с глаз моих.
Казимир подчинился с куда большим удовольствием, чем готов был показать.
![]()
Максимиллиан благодарил звёзды за то, что Китана осталась в Шпиле, а не пошла на Тёмную мессу сегодня вечером.
Он сам предложил ей остаться. Он не знал, как она отреагирует, увидев, как невинных людей приносят в жертву на алтаре тёмному богу, которому они не поклоняются. Он постарался подготовить её к тем ужасам, что могли ожидать в Железном Шпиле, но он знал свою маленькую ведьму. У неё было острое чувство справедливости. Даже если бы она сумела выдержать зрелище человеческих жертвоприношений, её бы разорвало изнутри от необходимости стоять и ничего не делать, пока людей хладнокровно убивают на глазах у тысяч.
Кроме того, существовал ещё вопрос обязательного причастия кровавым вином. Китану не освободили бы от него, даже если бы она по-прежнему считалась «человеком». Максимиллиан не знал, почему у неё такая яростная неприязнь к крови — он не раз видел, как она вздрагивает, наблюдая, как он или его дети пьют её, — но ему точно не нужно было, чтобы её стошнило прямо в проходе и она привлекла к себе ещё больше внимания.
Особенно — внимания наследного принца.
Хотя, если уж на то пошло, зрелище устроил сегодня именно Казимир, а не Китана. И какое это было зрелище: принц рухнул на пол, его конечности дёргались, словно кукла на нитях.
Сначала все решили, что кровавое вино его отравило. Но всего через несколько секунд принц пришёл в себя и заявил, что тёмный бог даровал ему видение.
Максимиллиан не был уверен, что верит в это.
Но он помнил, как до начала службы чувствовал на себе взгляд Казимира. Наследный принц искал Китану.
Максимиллиан ощущал — между ними что-то есть. Невидимая нить, тянущая их друг к другу. И, сколько бы он ни ломал голову, он не мог понять, что это за связь. И почему, во имя богов, боги решили сыграть с ним в такую игру.
Может ли она быть аморте? — подумал он, прислоняясь к стене и наблюдая, как Китана мирно спит.
