а грусть, ярость, угрюмость, радость по отношению к ней – всего лишь капризы погоды, очарованные небеса“ (
Éluard P. Œuvres complètes. Paris: Gallimard „Bibliothèque de la Pléiade“, 1968. P. 515). Башляр здесь исследует взаимосвязь воображения и рациональности у поэта. То, что вынашивает разум, развивается из зародыша, наполненного животворной силой воображения. В поэме „Знать запрещено“ (1928) Элюар писал: „Моя память тасует карты / Образы думают за меня“ (Ibid. T. I). Сюрреалисты ведут диалог с исторической эпистемологией философа, чтобы выработать научную основу для своей интуиции. А философ изучает их доктрину, чтобы исследовать творческое воображение. Еще одна тема, общая у Башляра и Элюара, – это связь поэзии с Сопротивлением. Свобода выражения не может существовать без права свободно выражать свои мысли. Образ феникса, над которым размышляет Башляр, отождествляя с ним Элюара, морально и политически близок к поэзии сборника „Лицом к лицу с немцами“ (1945). Книга постепенно складывалась во время войны, из стихотворений, напечатанных подпольно и под псевдонимами. В ней Зверю, символу вражеского нашествия, противостоит Феникс, символ обновления и надежды. В стихотворении „Свобода“ Феникс вырастает до символа возрождения. „И повсюду во Франции слышны голоса, которые поют, чтобы заглушить рычание Зверя, чтобы живые победили, чтобы позор был уничтожен“, – пишет Элюар в послесловии к сборнику „Поэзия и правда“ (напечатано в журнале
Main à plume). Во время Оккупации Элюар вступает в коммунистическую партию, но единственным видом политической борьбы для него будет поэзия: его цель – возрождение в языке и через язык. „И властью единого слова / Я заново жить начинаю / Я рожден, чтобы встретить тебя / Чтобы имя твое назвать / Свобода“ („Поэзия и правда“, 1942).
**„Феникс“ (1950–1951) – название позднего сборника поэзии Элюара. Изначально феникс – мифическая птица, которая через регулярный промежуток времени сгорает, а затем возрождается из пепла. Для Башляра феникс – образ, относящийся к грезам огня, который вызывает у него размышления о жизни и о людях. „Чтобы я принял на веру легенду о фениксе, мне нужно будет самому стать фениксом!“ (Fragments d’une poétique du feu. Op. cit. P. 74), умирающим и воскресающим из пепла, оставленного его собственным огнем. Вначале Башляр рассматривает феникса как темпоральную фигуру, своим возрождением нарушающую ход времени, затем – как моральный ресурс для сопротивления тьме Оккупации, наконец экзистенциально и ретроспективно воплощением феникса, позволяющим дать новую оценку собственному творчеству, для философа станет Элюар с его сверхнапряженной, скрытой от всех внутренней жизнью, с его умением „верить в грядущее возрождение, залог которого он видит в человечности своей поэзии“ (Наст. изд. С. 220).
*** Претворяя в слово фигуру Прометея (см. рассказ о нем в диалоге Платона „Протагор“), Башляр делает это по-своему: если историки религии, например Мирча Элиаде, считали самым важным в мифе его космогонический аспект, философу он нужен для анализа психической жизни и возможностей ониризма: „миф, в котором оставлены лишь самые необходимые для души витамины“ (Наст. изд. С. 218). Феникс, Эмпедокл и Прометей – три важнейшие фигуры, принадлежащие к воображению огня, которое изучает Башляр. Прометей олицетворяет силу и лиризм созидания, Феникс – возрождение, а Эмпедокл – инстинкт жизни и смерти. Образы кузнеца или скульптора, особенно творца железного космоса, но также и поэта, который трудится в кузнице образов, зовут к отваге и дерзаниям (см.: La psychanalyse du feu [1938]. Paris: Gallimard, „Folio essais“, 1985. Chap. I [гл. „Комплекс Прометея“]; Fragments d’une poétique du feu. Op. cit. Chap. I ([ „Феникс“, II: „Прометей“, III: „Эмпедокл“]).
**** Термин „гуманизм“ нечасто можно встретить у Башляра, но именно это слово лучше всего подходит для моральной оценки образа Феникса, воспетого Элюаром, который призывает „выжечь свою тяжесть“ (Éluard P. Poésie ininterrompue. II. Paris: Gallimard, 1953. P. 45). Призыв выжечь себя, чтобы обновиться, – это призыв стать Фениксом самому. Когда философ, потрясенный стихотворением „Свобода“, называет поэзию Элюара „гуманизмом в действии“, он имеет в виду обновляющую силу поэтического ониризма. Поэзия, размышляющая о великих прообразах человечеких судеб, – это наша наставница, и она делает нас человечными, глубоко человечными.
Проект психологии литературного языка: Жан Полан („Цветы Тарба“)
* Эту полемичную рецензию на книгу Жана Полана „Цветы Тарба“ (1941) Башляр пишет для журнала Revue phlosophique de la France et de l’étranger. Ему довелось сотрудничать с Ж. Поланом в издательстве „Галлимар“, где в 1938 году была опубликована его книга „Психоанализ огня“. В этой рецензии Башляр выступает как литературный критик, защитник свободы литературного творчества и литературного языка. Он размышляет о задачах критики в свете психологии поэтического творчества. По словам Риккардо Баронтини, „Башляр – за такую критику, которая способна стимулировать творческий потенциал как автора, так и читателя, и против того чтобы критика присваивала себе функции цензуры, против категорических запретов, основанных на спорных ценностях, которые следовало бы подвергнуть тотальному пересмотру, поскольку они сковывают творческое воображение“ (Barontini R. L’imagination littéraire. Le modèle romantique au défi des sciences humaines (1924–1948). Paris: Classiques Garnier, 2020. P. 336). Рассматривая полемичную книгу Полана, он сам включается в полемику, отвергая позитивизм И. Тэна и историзм Г. Лансона, а по сути – всю критику времен Третьей республики, которая искала объяснение творчеству писателя преимущественно во внешних факторах – его биографии либо его социальной среде. Философ не признаёт авторитета „профессоров“ Третьей республики с их наставительным тоном, сожалеет о влиянии, которое их позитивистская модель оказала на эпистемологию изучения литературы (Barontini R. L’imagination littéraire. Op. cit. P. 339), и предлагает взамен собственную доктрину творческого воображения. Имя Полана заставляет вспомнить об органической связи литературы с сопротивлением. А такие слова, как „цензура“ и „террор“, вызывают в памяти другое Сопротивление – политическое. Эта ассоциация придает праву грезить политическую и метафизическую значимость. Бедствия в политике случаются в том числе и из-за бедственного положения в языке. Вместо того чтобы контролировать язык, Башляр предлагает заботиться о нем, „лелеять слова“.
** Жан Полан (1884–1968), ученик психолога и психиатра Пьера Жанэ, теоретика „бессознательного“, был первым главным редактором журнала Nouvelle Revue française и первым французским писателем, который принял деятельное участие в Сопротивлении – не вооруженное, а поэтико-политическое. Он станет основателем подпольной газеты Lettres françaises. В книге „Цветы Тарба, или Террор в литературе“ (1941) Полан анализирует отношения между „Террором“, то есть критикой (которую он ниспровегает), и риторикой, то есть искусством речи (которое он защищает). По мнению Полана, „Террор“ (это слово, появившееся во время Великой французский революции, означало среди прочего и полицейский надзор за „чистотой языка“), в лице его представителей критиков, объявив войну всевозможным клише
