заглянуть в жизнь творца, но вместе с тем может низвести образ до уровня объекта, для того чтобы он уместился в определенную схему из области семиологии или психопатологии. „Искать источники амбивалентности в биографии автора – этого еще недостаточно. Надо показать, как в алхимии поэтического выражения эти амбивалентности становятся странными двусмысленностями“ (Наст. изд. С. 193). Башляр постоянно перечитывает Рембо, наслаждается его поэзией и находит в ней „феноменологическую благодать“ „образа мечтателя, пятнадцатилетнего пророка“ (Поэтика пространства. Указ. соч. С. 233).
** По мнению Башляра, психоанализировать литературное творчество или научную деятельность – значит столкнуться с болезненным вопросом об источнике новых идей или образов: в данном случае – с генезисом поэтического образа или „необычных словосочетаний“. По сравнению с ассоциативистской и позитивистской психологией, которая сводит поэтическое творчество к его объективным причинам (биография, контекст), психоанализ как будто более успешно выявляет эмоциональную и двигательную динамику, скрытую в образе. Если только анализирующий не прибегает к такому механистическому и упрощенческому приему, как невротическая интерпретация великих поэтических образов, согласно которой эти образы – всего лишь закамуфлированное разрешение загнанных вглубь психических конфликтов. Нельзя читать исповедальную лирику, как читают медицинскую карту душевнобольного.
*** В „Диалектике длительности“ Башляр дал предварительный набросок общей теории ритма (не в смысле каденции), обновляющего наше темпоральное бытие для улучшения качества жизни: „В психологии есть место для ритманализа в том же духе, в каком мы говорим о психоанализе. Страдающую душу – в особенности страдающую от плохой погоды, от сплина – ‹…› надо лечить ритмическим вниманием и ритмическим отдыхом“ (La dialectique de la durée Op. cit. P. 40). Ритм, воздействуя на кинэстетическом, психическом и онирическом уровнях, стимулируют противоположные друг другу витализирующие полярности. Мелодичному и непрерывному времени бергсоновской длительности Башляр противопоставляет время ритмичное и прерывистое, которое вплетает в ткань жизни прерывистые мгновения, чередуя сильные и слабые времена. Так, чтение вслух стихов приводит в действие ритм концентрации и экспансии, животворную диалектику смысла и звука. Ритм воображения чередует „функцию реального“, которая, начав действовать, приспосабливается к социальной жизни, и „функцию ирреального“, которая, посредством грезы, открывает необходимый доступ к внутренней жизни. Так ритманализ выполняет еще и моральную функцию – помогает нам благополучно жить в этом мире, удовлетворяя по очереди наше стремление к „ясности и проницательности“ и нашу тягу к „наивной интуиции“ и уравновешивая одно другим желание власти и мечту о детской непосредственности.
**** Близкий к неологизму „сюррационализм“, появившемуся как ответ на сюрреализм, термин „сверхдетство“ обозначает состояние человека в момент, когда его жизнь преодолевает границы сиюминутного существования, открываясь для новых возможностей узнавать, чувствовать, жить. „Надо вернуть человеческому разуму его функцию турбулентности и агрессивности ‹…›. Когда сюррационализм обзаведется собственной доктриной, можно будет способствовать его сближению с сюрреализмом, так как восприимчивость и разум, объединившись, совместными усилиями смогут вернуть себе энергию и натиск“ (L’engagement rationaliste. Op. cit. P. 7–8). Введение понятия „сверхдетство“ позволяет воспринимать отрочество иначе, чем переходный этап в психическом развитии. По мнению Башляра, это период интенсификации человеческого „я“ и его творческого потенциала, который в своей турбулентности находит гораздо больше поводов грезить и чувствовать по-другому (La poétique de la reverie. Chap. III [гл. „Грезы о детстве“]).
***** Если в литературной критике Башляра понятие „архетип“ встречается постоянно, то в своей эпистемиологии он, стремясь к рационализации языка науки (Лавуазье), использует понятие и слово „символ“. Согласно теории Карла Густава Юнга, „архетип – это фундаментальная психофизиологическая структура, простейшая и универсальная, зависимая от древнейшего бессознательного“. Ассоциирование архетипа с символом напоминает нам о том, что „архетип – не образ в точном смысле слова, а матрица образов, которая лежит в основе всех созданий воображения. Каждый архетип сосредоточивает в себе древний человеческий опыт, проявлявшийся в типических ситуациях (La terre et les rêveries de la volonté. Op. cit. P. 368; La terre et les rêveries du repos. Op. cit. P. 237), а потому заключает в себе примитивную аффективо-мотрицитность, которая накапливалась в течением долгих лет и присутствует в каждом человеке“ (La terre et les rêveries de la volonté. Op. cit. P. 294). Архетип организует образы, устанавливая между ними аналогичные связи (дом с его погребом и чердаком уподобляется дереву с его корнями и ветвями). Разделяя концепцию о генерирующей и организующей функции архетипов, Башляр всё же отказывается видеть в них основной источник литературного творчества и настаивает на абсолютной свободе поэтического воображения. „…Соответствия, которые превращают архетипы в символы“ (Наст. изд. С. 196) наделяют эти последние динамизмом архетипов, но соответствие нельзя приравнять к основному источнику – оно оставляет место для творческого взлета.
Динамическая диалектика грезы у Малларме
* Эссе опубликовано в 1944 году в номере литературно-художественного журнала Le Point, посвященного Малларме, наряду со статьями П. Валери, биографа А. Мондора, неизданной повестью Малларме и рисунками Матисса. Журнал Le Point, основанный в Эльзасе и ставивший себе целью децентрализацию художественной жизни, откажется от сотрудничества с нацистскими оккупантами, будет поддерживать беженцев и публиковать поэтов-участников Сопротивления, таких как Л. Арагон, П. Элюар, Т. Тцара, Р. Шар. Кроме связи поэзии с Сопротивлением, этот текст свидетельствует о постоянном присутствии фигуры Стефана Малларме (1842–1898) в творчестве Башляра. Начиная с „Интуиции мгновения“ (1932), где эпиграфом стала первая строка знаменитого сонета „Лебедь“ – „Могучий, девственный, в извиве плавных линий…“[338], – Малларме помогает нам понять метафизику времени у Башляра. Поэзия, пишет философ, „…теряет интерес к тому, что сокрушает, к тому, что разлагает, к длительности, которая приглушает и рассеивает отклики. Теперь она ищет мгновение. Ей не нужно ничего, кроме мгновения. Она творит мгновение“ (Наст. изд. С. 281). Башляр отмечает важность тезиса Малларме об уникальности мгновения как поэтическом идеале, осуществимом посредством „разнонаправленных движений вдохновения“ (Наст. изд. С. 199), которые характеризуют его и которые оно порождает. Только в 1938 году в Сорбонне прошла защита первой диссертации, посвященной Малларме (Дебора Эйш, „Метафора в творчестве Стефана Малларме“). Башляр высоко оценивает работу Эйш, но не соглашается с обвинениями в чрезмерном интеллектуализме, которые она выдвигает против поэта. „Но тема Малларме – не тайна идеи; это чудо движения“, – возражает философ (Наст. изд. С. 199). Он предлагает по-новому прочитать Малларме, этого „мученика Поэзии“, который открывает суть вещей, но которого несправедливо считают автором, трудным для понимания, – за его пристрастие к сжатости, сакральному языку и непостижимой тайне. Башляр, как и Ж. Полан, не признает холодной и формальной объективации и резкости суждений в литературной критике (такую критику он называет „Террором“, см. Наст. изд. С. 223). В объективации он призывает к внутреннему сопереживанию, к включению
