Одно лишь ясно различала Кэрол в своем сердце сейчас — тревогу и страх, но совсем не те, что она испытывала ранее. Это было что-то совершенно иное. Это был холодный, какой-то черный страх. Только так она могла его описать. Как бесконечная тьма, преследующая ее во снах. Она что-то почувствовала, что-то ужасное, самое страшное в ее жизни, чего не было ранее и что ждало ее впереди. И этому сопротивлялось все внутри нее, пугая своей неизбежностью. Это было наказание, кара за все то зло, которое она несла в этот мир своим проклятием. Не газовая камера была ее наказанием, как она думала. Нет. Было что-то намного ужаснее. В газовой камере она могла бы всего лишь избежать настоящей кары.
Она смотрела на Патрика, а в ушах ее звучали слова Габриэлы.
«Умри, чтобы не знать, не видеть того, что будет дальше… Ты не узнаешь страшной муки, которая все равно убьет тебя… Тьма вокруг тебя, а у Патрика она внутри. В нем растет страшная сила и страшное зло…».
И Кэрол начинала смутно понимать, что именно она почувствовала, что вдруг перевернуло все внутри. Это была ее интуиция, которой наделил ее необычный дар. Она почувствовала то, о чем говорила Габриэла. Тьму, зло, таившиеся в ее мальчике. Она даже разглядела их в чертах его лица.
Ее пугал его безмятежный сон. Он спал так, будто не произошло ничего необычного и заслуживающего каких-либо волнений и переживаний. С поразившим Кэрол спокойствием и невозмутимостью он помогал ей оттирать с пола кровь, со снисходительной улыбкой, как показалось Кэрол, поглядывал на бледную мать, которая боролась с тошнотой от вида и запаха человеческой крови.
Кэрол чувствовала, что все еще пребывает в шоке, хоть и успокоилась внешне. Она не думала о Кевине, о полиции. Все ее мысли занимал только Патрик. Своим любящим материнским сердцем она надеялась на то, что все произошедшее — случайность. Что нет в чертах лица ее мальчика того, что она сейчас видела, что это просто игра теней и зловеще — бледного лунного света.
Тихий стук в окно заставил ее вздрогнуть и оторвать взгляд от сына. В темноте за стеклом она разглядела Тима, который махнул ей рукой, приветствуя. Поднявшись с кресла, Кэрол бросила последний взгляд на Патрика и бесшумно вышла из комнаты. Заглянув в детскую, она убедилась, что малыши спят и, оставив дверь приоткрытой, пошла открывать Тиму.
Он уже ждал за дверью, открыв которую, Кэрол сразу встретилась с его внимательным взглядом. На улице снова шел снег. Тим был без шапки, отчего волосы его, присыпанные снегом, казались совсем белыми. Кэрол даже разглядела в свете фонаря, как сверкают на его ресницах снежинки.
— Я пришел… хотел узнать… убедиться, что ты в порядке, — он приподнял широкие, присыпанные снегом плечи, втянув голову, как будто замерз или пытался спрятать шею от снега. Но в этом движении было слишком много смущения, а виновато опущенный взгляд открыл Кэрол, что он испытывает перед ней стыд и неловкость. Не трудно было понять, из-за чего. Она отступила назад.
— Заходи. Ты что, пешком?
— Не хотел привлекать внимание соседей. Будет лучше, чтобы никто не знал, что мы с Иссой были здесь сегодня, — он отряхнулся, сбрасывая снег, и переступил порог. Кэрол тщательно закрыла за ним дверь. Обернувшись, она подняла на него большие встревоженные глаза.
— Ну, что? У вас все получилось?
Он сдержанно кивнул, смотря на нее сверху вниз и засунув кончики пальцев в карманы джинсов, выдавая этой позой свою скованность и напряженность. В черной кожаной куртке, подбитой мехом, которая зрительно увеличивала его плечи, он показался Кэрол просто огромным. Даже слишком. Это неожиданно заставило Кэрол ощутить дискомфорт.
— Что вы сделали с… ним? — у Кэрол язык не повернулся назвать залитый кровью труп, при одном воспоминании о котором у нее шевелились волосы на затылке, Кевином. И, так как Тим не ответил, продолжила уже более взволнованно. — Куда вы его дели?
— Зачем тебе это знать? Его просто больше нет. Никто и никогда его не найдет. Как говорит Исса, нет тела — нет убийства.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Кэрол опустила голову. Ей больше не хотелось узнать, что они сделали с Кевином. Вернее, с тем, что было Кевином. Кевином, который был бы сейчас жив, если бы не Патрик. Новая боль, поселившаяся в ее сердце, снова уколола, более ощутимо. Кэрол непроизвольным движением прижала к груди скрещенные руки, словно пытаясь загнать эту боль обратно вглубь души и не позволить ей больше всплывать наружу, волнами накатывая на сердце.
— Спасибо, Тим. Спасибо, что пришли и… помогли, — глухо проговорила она, не глядя на него.
Он снова кивнул. Кэрол задумчиво помолчала.
— Можно тебя спросить? — не поднимая головы, сказала она дрожащим голосом.
— Спроси.
— Когда ты в первый раз убил человека… что ты чувствовал?
Ее вопрос был для него неожиданностью. И, наверное, мало приятной.
Кэрол посмотрела на него. Смущенно кашлянув, он хрипло ответил, пытаясь скрыть свое удивление:
— Это было на войне. Я… я очень переживал. Этот человек все время стоял у меня перед глазами, я видел его даже во сне… просыпался в холодном поту. Первые два дня мне казалось, что я сойду с ума.
— А потом? — взволнованно спросила Кэрол, широко раскрытыми глазами смотря ему в лицо.
— А потом я застрелил еще одного. Потом еще. И рядом был Исса, перед которым никогда нельзя показывать слабости, ни в чем, чтобы не потерять его уважение. Потом я попал в плен. Там я забыл о том, что такое чувство вины. А когда меня вели на расстрел, я смеялся сам над собой и над своими страданиями из-за того, что оборвал чью-то жизнь. Я думаю, именно в тот момент меня навсегда покинуло чувство раскаяния. И я считаю, что после этого вполне имею право не раскаиваться, убивая.
— Да… может быть. Я не знаю, не мне судить. Но ведь тогда, первый раз, ты все равно страдал. У тебя была естественная реакция, как у нормального, психически здорового человека, — она не стала продолжать, не желая обсуждать с ним поступок и поведение Патрика. Она не то, чтобы говорить, даже думать об этом боялась. И не хотела открываться другим. Она не знала, что думали обо всем этом Тим и Исса, и не хотела знать. По крайней мере, сейчас. Никто лучше нее не сможет понять, что происходит с ее ребенком. Только она знает о его даре и проклятии. И Габриэла. Габриэла все ей сказала. Ее кошмар в будущем — это Патрик. И Кэрол начала понимать, что старуха имела ввиду. «Попытайся спасти себя и своего сына», — сказала Габриэла. Свет благословенного рассеет тьму вокруг и не позволит ей вырваться наружу из тайных недр в душе Патрика, где она притаилась.
Кэрол подняла глаза и улыбнулась уголком рта.
— Ты голодный? Пойдем, я тебя покормлю.
Тим что-то смущенно пробормотал, но она уже направилась на кухню. Он догнал ее и придержал за руку.
— Не надо, я пойду. Поздно уже. А ты… ложись, отдыхай. Ты выглядишь измученной.
Кэрол смерила его холодным взглядом.
— Ничего, кроме тарелки супа и чашки горячего чаю, я тебе не предлагаю. Даже после того, что ты для меня сегодня сделал. Я подумала, что ты голоден и замерз. Если нет, пойдем, я провожу тебя.
— А я ничего такого и не думал… — чуть слышно проговорил он, но скрытая обида в его голосе заставила Кэрол усомниться в его словах. — Просто не хотел тебя затруднять. Тебе сейчас не до того.
— Покормить тебя в благодарность за то, что избавил меня от трупа, для меня не обременительно. А вот спорить из-за такой ерунды у меня нет сил. И предлагать дважды — тоже.
Она прошла мимо него к двери, не показывая смущения из-за того, что слова ее можно расценить иначе, но они уже сказаны, их не исправишь, поэтому она осталась невозмутимой, демонстрируя, что речь шла только о еде. Хотя на самом деле — не только.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Пожелав спокойной ночи, Тим переступил порог, и Кэрол тут же закрыла дверь, заперев на все замки. Потом украдкой выглянула в окно.
Он стоял под дверью и смотрел на нее так, словно продолжал видеть комнату, а самой двери, захлопнувшейся у него за спиной так быстро, что едва не ударила по пяткам, не было. На застывшем лице его Кэрол разглядела печаль.
