в журнале, всё как положено. Нас провели в комнату для допросов — обычная бетонная коробка с облезлыми стенами и столом, на котором когда-то была зелёная краска.
Через несколько минут конвойный привёл туда того самого Иванчука.
С виду обычный мужик — лет сорока пяти, не худой, не толстый, но глаза хитрые, колкие, и на пальцах старые синюшные узоры. Видно, что не первоход.
— Я ж уже дал весь расклад, начальник, — сказал он, сразу поняв, что мы с Шульгиным опера. — Больше мне добавить нечего.
— Да погоди ты, — сказал я. — Я тебя не по твоему делу спрашиваю. Про Чучалина хочу узнать.
— А, — насторожился тот. — Чучело — погоняло у него. Только я не стукач.
— Да конечно, конечно, — сказал я и протянул ему две пачки сигарет. — Куришь?
— Угу, — кивнул Иванчук и тут же, не торопясь, но и не теряя момента, потянул пачки к себе.
— Вот твоя награда. Мы не за то, что он там натворил, спрашивать будем. Это не стукачество. Просто расскажи, чем дышал, про что говорил.
— А что случилось-то? — спросил он, пряча сигареты в карман.
— Да всё то же, — ответил я. — Скрывается от следствия, разбой в Новознаменске замолотил. Думаю, сам он тебе про это говорил. А ты скажи, зачем он вообще сюда приехал? Ничего не упоминал?
— Мы на такие темы не базарили, — сказал Иванчук. — Так-то я думал, он местный.
— Да нет, не местный, — сказал я. — А странного в его поведении ничего не заметил?
Иванчук почесал затылок, задумался, потом сказал:
— Четыре.
— Что четыре? — не понял я.
— Четыре пачки сигарет, — усмехнулся он.
— Вот ты ушлый, — хмыкнул Шульгин. — Ладно, будет тебе четыре, передадим как передачку.
— Угу… Ещё две, значит, — сказал Иванчук, будто мы могли ошибиться в счёте.
— С собой больше нет, — ответил я.
— Обещаешь, начальник?
— Иванчук, слово даю, — сказал я, глядя ему прямо в глаза.
— Ну, значится, так… — начал свой рассказ задержанный. — Мне этот Чучело сразу не понравился. Вроде, наш, по понятиям, вор, а всё равно с ним что-то не то. В башке у него, видно, переклинило.
— Да? — удивился я. — Поподробнее, что именно.
— Ну, знаешь, — почесал затылок Иванчук, — он сказал, что в веру ударился. Мол, однажды ему кто-то там во сне явился — Всевышний, Бог, кто-то такой. Я, начальник, в религиях не шарю.
— И что, прям уверовал? — спросил я.
— Ага. Стал набожный, крестится, что-то бормочет себе под нос, молитвы какие-то.
— Ну, это, вроде, неплохо, — заметил я. — Когда человек набожным становится. Жить станет честнее.
— Да фиг его знает, — отмахнулся Иванчук. — Мне-то фиолетово. Только он начал нести про грехи, что, мол, жизнь неправильно живёт, всё надо менять. И людей, говорит, менять надо. Все, мол, грешники, и наказывать их надо.
— Наказывать? — переспросил я. — Как — убивать, что ли?
— Нет, я такого не говорил, — сразу ответил урка. — И он тоже, вроде, не говорил. Только как-то мутно всё это звучало, аж не по себе. Потом сказал, что батюшку заказал. Его конвойный выводил к нему.
— Как это — батюшку заказал? — удивился я.
Шульгин опять сделал такое лицо, будто впервые меня видит, но вслух ничего говорить не стал.
— Ну, поп к нему приходил, в изолятор, — объяснил Иванчук. — Местный богослуживец. Отец Арсений, кажется. Он тут у нас один, в Камнегорске. Поп, толоконный лоб. Кхе-кхе.
Я кивнул. В мои времена такого не случалось — чтоб задержанный захотел исповедоваться, и ему действительно привели священника. А теперь, похоже, всё изменилось.
Как оказалось, в изоляторе даже молельная есть — уголок с куцым иконостасом, свечками и старым столом. Всё это выбили правозащитники, служители по правам человека, чтобы, значит, и арестант мог душу спасать.
Но в Камнегорске отдельного помещения под это дело не было. Всё просто: в комнате для допросов отделили угол шторкой, и там любой задержанный мог исповедаться, причём бесплатно.
— Ясно, — сказал я.
История становилась всё интереснее и интереснее.
Мы вышли из изолятора, прошли через внутренний дворик, поднялись на крыльцо здания ОВД — и опять нос к носу столкнулись с Кругловым.
— О, а вы опять здесь, — сказал он и нахмурился, явно недовольный нашим появлением.
— Слушай, Дмитриевич, — сказал я, — по месту жительства таксиста осмотр делали? Что-нибудь нарыли?
— Это не ваше дело, — ответил он сухо.
— Ну, знаешь, если его убил Чучалин, то и наше тоже, — сказал я.
— Делали, конечно… — поморщился подполковник.
Как будто не мог решить, промолчать ему или всё-таки сотрудничать. Я помог ему — встал у двери, перегородив путь, чтобы не проскочил.
— И что там у него?
— Ничего интересного, — буркнул Круглов. — А если бы и было — я бы вам не сказал.
— Слышь, Дмитрич, — сказал я, — мы же помочь хотим.
— Ой, много у нас таких помощников, — проворчал он. — Вот не лезьте — и это будет лучшая помощь.
Он всё-таки проскочил мимо и скрылся в здании.
* * *
Подполковник Круглов, раздражённый, шагал по коридору, отмахиваясь от встречных. Сотрудники из Новознаменска окончательно испортили ему настроение — только-только от них отделался, как навстречу вынырнул ещё один. Но то был местный остолоп.
— Олег Дмитриевич! — окликнул голос.
Навстречу спешил начальник ИВС — полицейский в полёвке, на фальшпогонах которой поблёскивали по четыре звёздочки капитана. Подмышкой журнал.
— Я вам звонил, не дозвонился… не доступны… Ну, доложить хотел, как вы говорили… — начал он, запинаясь. — Вы говорили, если кто-то… то сразу…
— Говори уже, хватит мямлить, — оборвал его Круглов. Раздражение требовало выхода, и капитан подвернулся под горячую руку.
— Ну… там это… из главка приходили, — промямлил тот, переминаясь с ноги на ногу. — Опрашивали, работали с этим… Как его? Иванчуком, задержанным, в общем…
— Кто? Из главка? — нахмурился Круглов. — Фамилии записал?
— Конечно, как положенно… регистрация посетителей, вот… — капитан торопливо листал пухлый журнал, водя пальцем по строчкам, будто читал по слогам. — Вот… Яровой и Шульгин, ага.
