ты оставил мошеннику, а вот его деньги забрал с собой.
Курфюрст не замечал ни бледности, покрывшей лицо Линденберга, ни того, как его покидало самообладание, как дрожали все его члены. Рыцарь упал в одно из кресел, поскольку силы оставили его. Он закрыл лицо руками и забормотал что‑то бессвязное в свое оправдание. Вдруг он умолк и упал на колени:
– Милосердия!
Когда Линденберг открыл глаза, Иоахим стоял в трех шагах от него, взгляд его голубых глаз был безжалостен, а голос звучал совершенно бесцветно:
– О милосердии не может идти речи. Ты получишь то, что заслуживаешь! Встань!
Линденберг вскочил:
– Вы говорите серьезно?
– Я когда‑нибудь играл с тобой?
– Зачем вы меня позвали сюда?
– Чтобы ты имел возможность защитить себя и спасти меня от терзаний.
– Гром и молния! Я не хочу в это верить! Не могу в это поверить! Из-за такого пустяка…
– Ты умрешь разбойником!
– И вы!
– Три шага назад, господин фон Линденберг!
– Из самого глубокого подвала башни я выкрикну вам это! Пройдя сквозь толстые стены, мой голос будет звенеть у вас в ушах! Не смейте! Вы слишком молоды, мы слишком стары. Ваш отец никогда не осмелился бы на такое, а ему было позволено многое. Я обнажил свой меч, но разве я поднял знамя мятежа? Я врывался в города? Наказывайте шайки грабителей, наказывайте тех, кто вооружается против вас, подавляйте мятежные города, но…
– Разбойники не останутся безнаказанными, тем более что среди них имеются мои тайные советники. У меня нет намерения спорить с тобой об этом.
– На мою защиту поднимутся другие рыцари. Это возмутительно! Меня хватают за то, что я обидел подлеца, мошенника, наглую сволочь, торгаша, разносчика, потомка крестьян, бедствие нашей страны! И все только затем, чтобы ощутить трепет от величия момента!
– Ради справедливости.
– Мертвое слово, не обладающее ни плотью, ни кровью, сухая форма, которую можно наполнить чем угодно.
– Довольно, господин фон Линденберг! Твою дерзкую угрозу я прощаю, поскольку она вызвана страхом смерти.
– Справедливость! Клянусь моим святым покровителем, кто бы говорил о справедливости, ведь вы к ней глухи! Давайте уж откровенно, как мужчина с мужчиной. Не воображайте, Иоахим, что кто‑то поверит в ваши чистые помыслы. Ради торговца проливать благородную кровь! Где же здесь справедливость? Черная, кипящая от гнева кровь снова соберется воедино, впервые со времен Креммер Дамма. Она просто ждет, где бы пролиться. Силы будут велики, вы этого не вынесете. Клянусь Всемогущим Богом, я говорю сейчас как ваш друг. Когда‑то «Ленивая Грета» разваливала стены, одну за другой, – мы привыкли к этим звукам. Если вы доведете дело до крайности, может быть еще хуже. Воробьев не страшно сколько угодно пугать горохом из трубочки, но бойтесь, коли поднимутся мужчины.
– Я встречусь с ними лицом к лицу. Тебе больше нечего сказать?
– Из того, что ласкало бы ваши уши? Нет! Я должен сейчас говорить красиво, чтобы это звучало трагично, чтобы польстить вам, чтобы ваши ресницы намокли, и вы, смахнув с них слезу, могли бы сказать себе, что вы растроганы. Я не хочу иметь с вами ничего общего. Не хочу быть мышью, с которой кошка играет, прежде чем задушить ее.
– Это будет всего лишь местью, Линденберг, за долгую игру, которую ты вел со мной.
– Будь проклят тот день, когда я это начал!
– Матерь Божья и все святые! Признайся, все твои красивые, звучные речи…
– Были отголосками ваших собственных…
– Клянусь кровью Искупителя, как бесстыдно ты признаешься в своем лицемерии!
– Я – просто человек, а вы – курфюрст. Могли ли вы претендовать на что‑то иное?
– Я хотел слышать правду.
– Все так говорят. Истина – горький напиток даже для простого человека, тем более для того, кто засыпает, убаюканный льстивыми песнями, и пробуждается от них же. Осмелившись показать истину один или два раза, ты встречаешь недовольство и видишь кислые лица, тогда ты начинаешь подслащивать эту горькую пилюлю, пока не станешь давать избалованным детям только сахар. Мы живем один раз, поэтому лишь идиоты готовы портить себе жизнь, покупая за ложь сладкий солнечный свет.
Иоахим откинулся на спинку кресла и снова закрыл лицо руками. Его мечта оказалась игрушечным мячиком в руках бессердечного мошенника!
– Не просите сердечности там, где хотите безукоризненного послушания. Ищите себе сторонников среди тех, кто вас окружает, лепите их из какой угодно глины – все равно они будут творением мастера. Они станут дышать, говорить, смотреть так, как угодно тому, кто их создал, но до тех самых пор, пока сами не станут господами. Вы можете думать, что они вам подчинены, но только пока в один момент не лишитесь плодов долгого труда.
– Пока рычащий зверь не обнажит зубы против коварного обманщика.
– Пусть! Думаете, я не хотел служить вам?! Каких долгих мук стоило мне красиво говорить, приятно пахнуть, всегда мыслить добродетельно! Я словно растягивал свое тело и мысли на пыточном ложе. Теперь все кончено!
– Ты оказался всего лишь грязной пеной. Мне приятно наконец‑то услышать правду.
– Хотите наслаждаться собственным совершенством, наблюдая за другим человеком, который остался верен своему естеству? Но не думайте, что, избавившись от меня, вы будете свободны. Возможно, вы встретите кого‑то более умного, более ученого, чем я. Он пробудет с вами подольше и станет сохранять осторожность даже во сне. Вы хотите правды? Скажите это вслух, и он станет каждый день забрасывать вас бескомпромиссной и неприкрытой правдой, как вы хотели. Благочестие? О, под вашими окнами соберутся толпы! Речи этих людей будут благоухать благочестием, они начнут трепетать от каждого нечестивого слова, которое услышат. Нет ничего проще, чем обмануть правителя, потому что он всегда хочет быть обманутым. Мой поводок порвался, потому что я задел им за острый угол. Другой надо будет держать не натягивая – так безопаснее.
– Нет, Линденберг, с этого момента я пойду один. Можешь смеяться надо мной. Господь Вседержитель, оставивший благодатный знак на моем челе, даст мне силы. Я больше не стану никому доверять, я буду сам себе советник.
– Тогда вас точно обманут. Обманут, даже если вместо вас был бы ваш отец Иоганн, с его рыбьей кровью. Он тоже делал вид, что не обращает внимания на то, что мы говорим, молча слушал и считал, что знает все лучше всех. Он шел своей дорогой, подчинив нас. В вас есть горячая кровь и страсти, представления и понимание собственной миссии. Вы хотите пройти по нашим головам, радоваться собственной высоте и нашей низости. Желая сделать из нас нечто добродетельное, вы забываете, что это будем уже не мы,
