бывает в жизни: тот, кто раньше снимал шляпу и низко кланялся, выпрямляет спину и не кивает в ответ, а тот, кто задирал нос, утыкается подбородком в грудь и радуется, что получилось проскользнуть незамеченным.
Гётц фон Бредов никогда не любил Линденберга, но ему казалось неправильным, что один человек громко ликует, в то время как на другого обрушились все несчастья. Именно поэтому он заставил трубачей замолчать, приподнялся в седле, снял шляпу и не надевал ее, пока повозка не проехала мимо. Линденберг на приветствие не ответил.
Многочисленные Бредовы остановились на мощеной улице перед домом одного из них. Господину Готтфриду пришлось выпить целый золотой кубок вина, а старый Бодо жал ему руку и говорил, как он счастлив. Многочисленные кузены и неутомимые трубачи проводили его до самой окраины города через Шпандауские ворота [103]. Готтфрид думал, что уже этим вечером будет в Зиатце. Но каждый из кузенов посчитал своим долгом пригласить его к себе. Пришлось пообещать. Потом он подумал, что госпоже Бригитте придется подождать его до завтра. Однако тот, кто хочет пообщаться со всеми Бредовыми в Хафельланде, не может вернуться домой ни завтра, ни послезавтра.
Старый Шлибен очень неодобрительно отнесся к тому, что курфюрст собирается повторно встретиться с рыцарем Линденбергом, явно не желая, чтобы того судили. Общение с глазу на глаз может обернуться излишним милосердием по отношению к преступнику. Как и подобает хорошему советнику, Шлибен не утаил опасений.
Иоахим выслушал его спокойно:
– Итак, ты высказал свое мнение.
– Я так считаю, милостивый господин. Поскольку вы хотите судить его, не стоит разговаривать с ним наедине.
– Его будут судить, – ответил Иоахим. На губах его блуждала какая‑то странная улыбка, а выражение лица не понравилось старому советнику. Курфюрст ударил себя в грудь: – Я этого хочу!
Линденберг вошел и остановился неподалеку от двери. Курфюрст сидел в кресле, скрестив руки на груди. Когда он заговорил, его взгляд обращался то на окно, то на стену.
– Я вызвал тебя, чтобы ты не обвинил меня в том, что я оттолкнул старого друга, не выслушав его.
– Я мог ожидать, что мой господин и курфюрст поступит именно так…
Иоахим прервал его:
– Правосудие пойдет своим путем, не заблуждайся. Но лишь старый друг позволит другу сказать последнее слово.
– Эту духовную связь надо было разорвать, милостивый господин. Мое предчувствие не обмануло меня. Что‑то давило мне на сердце в течение нескольких недель. Но я ничего не предпринимал! Мое счастье было слишком велико, участь слишком завидна!
Иоахим бросил на него серьезный взгляд через плечо:
– Я вызвал тебя, чтобы ты мог защититься. Передо мной, а не перед законом.
– Я далек от того, чтобы отрицать свою вину, как обычный грешник. Так уж устроено в этом мире, что можно быть правым в собственных глазах и виновным перед законом.
– Ты думаешь о том, как выглядишь в своих глазах, а должен думать о том, как выглядишь в моих.
– Чтобы быть справедливым по отношению к Иоахиму Справедливому, я должен рассказать ему нечто более интересное, чем весь этот фарс. Мой господин уже знает Бредова, я имею в виду Готтфрида. Мне придется поведать вам одну историю, связанную с его кожаными штанами. Если бы у меня была охота шутить, я сказал бы, что его сердце безвозвратно отдано этим штанам. Я не хочу сказать о нем ничего плохого, он отличный человек. Но кто из нас застрахован от капризов и причуд? И, что самое обидное, такие причуды могут быть заразными! Для него эти штаны – талисман, амулет, как для других семей оружие, перстень, кубок, старинный флаг. Конечно, милостивый господин, когда я думаю об этом серьезно, не могу найти никакой связи между неодушевленным предметом и судьбой, которую определяют нам Господь Бог и его святые.
– Ты здесь не ради детских сказок.
– О, милостивейший господин, разве мы все не ведем себя порой, как дети, у которых разум прикипает к какой‑нибудь игрушке? Мы думаем, что погибнем, если у нас ее отнять. Готтфрид Бредов мог бы быть нам всем напоминанием о наших слабостях. То, что для других является пустяком, безделицей, имеет для него огромное значение. Если бы вы только видели это смятение, этот ужас…
– Где?
– Простите меня, я опережаю события. Я все еще очень взволнован и боюсь, что мой господин истолкует сказанное мной превратно. Дело было в Зиатце. Их у него украли – думаю, во время стирки. Он в это время спал. Вы бы видели, как они дрожали – его отважная жена, бедные дочери, – когда он проснулся, а пропажа все еще не нашлась. Признаюсь, все это было глупо с моей стороны. Я был сильно пьян – сказались вино, усталость, бессонная ночь. Прежде чем я осознал, что делаю, уже был в седле и преследовал вора. Разумные люди сказали бы, что я поступил весьма опрометчиво и мог бы предоставить другим право действовать. Но, на мой взгляд, это было бы совершенно неправильно. Хотел бы я, чтобы эти разумные люди оказались правы, а я ошибался. Но страсть взяла надо мной верх. Был еще и гнев на этого торговца тряпьем, я не отрицаю. Ведь он осмелился торговаться при милостивом господине в Саармунде. Негодяй, кажется, еще до сих пор считает полученные от вас деньги. Помните, как он тайком щупал, не стесаны ли серебряные монеты? Гром и молния! Меня уже тогда переполнял гнев! Я чуть было не забыл о присутствии моего милостивого курфюрста и не дал торговцу пощечину. Знаю, что это было оскорблением вашей милости, но у меня случаются такие дни, когда возмущение выходит из-под контроля.
– Это и есть твое оправдание?
– Я мог бы рассказать вам о месте с привидениями, но это прозвучит уже совсем глупо.
– Говори обо всем, что может оправдать тебя.
– Когда я заблудился возле Белица, вокруг меня витало какое‑то жуткое привидение. На ветке дерева плясала на ветру странная фигура! Да будет мне позволено сказать: это была та самая часть одежды, которую украли у доброго Гётца. Я бы еще мог ошибиться, но мой конь шарахнулся от нее в сторону. Штаны летели за мной через пустошь и повисли, зацепившись за сосну. Я хотел рассмеяться, но меня била дрожь. Бог мне свидетель, я понятия не имел в то время, что происходит в Зиатце! Если бы это было только видением! Я никогда особо не верил в приметы, но…
– Линденберг, это все, что ты хотел сказать в оправдание?
– Я жду вашего приговора.
– Ты осудил себя сам. Штаны
