равно как и все присутствующие, удивленно посмотрел на курфюрста.
– Ты старательно сеял, – продолжал Иоахим. – В том, что зерно не взошло, нет твоей вины.
– Рожь взошла хорошо, милостивый господин, а вот овес и ячмень оказались попорчены сыростью и бурей…
– Ты сеешь нечто большее, чем рожь и овес, – прервал его Иоахим и положил ему руку на плечо. – Если не получилось поддержать в семье дисциплину и сохранить устои, то это не твоя вина. Даже самый лучший отец не сможет чего‑то добиться, если его не поддержат все его сыновья. И все же от меня не ускользнуло, как ты распоряжался в своем доме, как ты сопротивлялся грубым манерам, свойственным некоторым членам твоего семейства. Бодо Бредов, встань на колени! – проговорил курфюрст и взял с подушки второй орден.
Все взоры оказались прикованы к старому Бодо и Иоахиму – такого никто не ожидал.
Польский посланник, увидев в зале многочисленных Бредовых, спросил с удивлением, почему их не разоружат. Если бы у него на родине случилось нечто подобное и оказался бы обижен член такого большого клана, там бы позаботились, чтобы его родня находилась при дворе исключительно под присмотром. Господин Фриц Рор, обязанностью которого было всячески опекать посланника, лишь усмехнулся в ответ:
– У нас все не настолько плохо. – Затем он наклонился к поляку и шепнул ему на ухо: – Смотрите, он хочет переманить его на свою сторону. Интересно, попадет ли старик в расставленные сети?
– Сиятельнейший господин маркграф, я слишком стар, чтобы вставать на колени, – тем временем отвечал старший из Бредовых.
– Склоните голову, я не знаю более достойного претендента на этот орден!
Старик выпрямился. Все заметили, как задрожали его тощие руки, которыми он опирался на палку.
– Видит Бог, мой маркграф, я не могу. Сохраните эту цепь для тех, кто жаждет славы. Моя слава уже давно в могиле. Как мне вынести этот груз, связанный с тем, что, будучи обязанным вступаться за честь близких, сейчас я не могу ничего предпринять, чтобы вытащить моего родича из цепей и позора.
До этих слов все избегали представителей клана Бредовых, как избегают прокаженных. Однако, когда курфюрст обратился к Бодо, некоторые придворные подошли к Бредовым и украдкой пожали им руки, а те поблагодарили в ответ, кивнув и послав взгляды, исполненные приязни. Теперь же все снова отшатнулись от них и с тревогой смотрели на курфюрста и старика. Мало кого удивило, что Иоахим облагодетельствовал Матиаса рыцарским орденом. Он оказался рыцарем милостью курфюрста, не став равным другим. Но чтобы вассал осмелился отказаться от почестей, оказываемых курфюрстом, – такого еще не бывало! Это должно было вызвать гнев правителя. Но Иоахим только посмотрел на старика серьезными глазами и почти по-дружески махнул ему рукой.
– Ты прав: добрый человек должен радоваться вместе со своими родственниками, а когда они печалятся – скорбеть вместе с ними.
Он положил орден обратно на подушечку, словно приберегая для того, кто его отверг.
– Уилкин фон Линденберг! – провозгласил курфюрст, беря в руки третью подушечку.
Тихий вздох пронесся над собранием, все как будто ждали этого. Впрочем, трудно было сказать, была ли на лицах собравшихся написана только радость или еще и зависть.
– Чему вы радуетесь? – тихо спросил рыцарь, стоящий рядом с деканом Старого Бранденбурга.
Тот тщетно попытался прикрыть улыбку ладонью.
– Да вот просто радуюсь! – Декан торопливо скрестил руки на груди. – Счастье так редко улыбается тем, кто этого действительно заслуживает. Именно поэтому мы так радуемся, когда на неисповедимом Божьем пути вдруг встречается человек, достойный награды.
– Вы говорите о Линденберге?
Декан молча кивнул.
– Как только вы узнаете его так, как его знаю я… Тише, курфюрст о чем‑то говорит…
– Линденберг, я не хочу никого смущать, восхваляя тебя перед всеми, – проговорил Иоахим. – Что значит твой голос в совете и что ты сам значишь для своего правителя, очень хорошо известно тем, кто часто следовал твоим мудрым рекомендациям. Что ты для меня? Опора, к которой я прислоняюсь в часы уныния, дуновение свежего воздуха, когда меня окутывает нестерпимый зной, прохладный ветр, который будит меня, когда я от усталости погружаюсь в сон и не нахожу сил проснуться. Единственный среди всех близкий мне по духу человек, – прибавил он тише. – Ты тот, кто меня понимает, пусть все это слышат, пусть завидуют, такая зависть хороша, поскольку она вызывает желание подражать. Тебя я считаю честным человеком, потому что ты говоришь мне всю правду в лицо. Рыцарская добродетель не нуждается в орденах, она бесценна сама по себе. Поэтому я повешу тебе на шею эту цепь не в награду, это будет символ, означающий нашу духовную связь в течение, бог даст, долгой жизни. Встань на колени, рыцарь фон Линденберг.
Курфюрст хотел сказать что‑то еще и даже начал фразу, но так и не договорил, а Линденберг так и не встал на колени. Склонившись, он уже сделал шаг к курфюрсту, но вдруг остановился и замер. Побледнев, Линденберг воззрился на что‑то преградившее ему путь. Казалось, что он встретил привидение.
Остальные же видели всего лишь некрасивого человека маленького роста, стоящего позади курфюрста. Он напоминал петуха с воинственно поднятым гребнем. Его глаза сверкали, а оскаленные зубы заставляли вспомнить о диком звере, который приготовился к прыжку. Человек стоял сгорбившись и сжав кулаки.
– В чем дело, Линденберг?
– Какой‑то мошенник! Ваша милость, я не знаю, кто это…
– Ты дрожишь. Позовите моего врача!
– Это он! – завопил торговец. – Этот человек поймал меня, избил и связал. Клянусь Господом, так оно и было, господин курфюрст!
Только тут Иоахим заметил этого человека, выскочившего как черт из-под земли, чей голос, напоминавший воронье карканье, заглушал прекрасную музыку.
– Несчастный! Ты лжешь…
Внезапно Иоахим застыл, будто не мог отдышаться. Его красное от гнева лицо побледнело и стало белее, чем у его любимца. Прижав левую руку к груди, он с трудом вздохнул, и его взгляд остановился на рыцаре Линденберге.
Кругом раздались возгласы:
– Курфюрсту плохо! Доктора! Он сейчас упадет в обморок!
Другие, глядя на торговца, кричали:
– За волосы, за ноги вытащите отсюда этого проходимца!
Торговец трясся как в лихорадке. Но, взглянув на курфюрста, рухнул на колени и молитвенно сложил руки на груди:
– Пусть меня разорвет на части, если я вас обманываю!
– Курфюрст потерял дар речи! Этот человек колдун! – закричали придворные. – Тащите сюда этого ублюдка!
Наконец Иоахим махнул рукой. Речь вернулась к нему:
– Ответь этому человеку!
– Гром и молния! – закричал рыцарь Оттерштедт, обнажая меч. – Перед кем тут оправдываться?
– Перед тем, кто выдвинул обвинение.
– Отвечает ли луна, когда на нее лает собака?! – воскликнул
