и прочитал. Его лицо выразило сильнейшее удивление. Он в некотором замешательстве смотрел то на торговца, то на полученную бумагу.
– Ты лжешь или у меня в руках ложное признание? Невозможно! Кто будет признаваться в том, чего не совершал?! И все мотивы перечислены вполне логично. Слышишь, Готтфрид фон Бредов признается, что это он гнался за тобой, настиг где‑то в районе Ферха и напал на тебя. Он молит о милосердии и хочет все возместить тебе. Что ты на это скажешь?
– Боже, господин мой! – проговорил торговец, сжавшись и глядя на письмо с такой опаской, словно перед ним лежал магический свиток. – Тут не обошлось без дьявольских козней, если он утверждает такое…
– Его подпись! Заверено фогтом из Мюленхофа.
– Мой господин, выбросьте эту бумагу!
– Его слово против твоего. Он, дворянин, обвиняет себя сам, а ты хочешь его оправдать? Но ведь известно, что никто не свидетельствует против самого себя. – Молодой курфюрст впился взглядом в стоящего перед ним человека. – Его показания содержат и обвинения против тебя, так что ты имеешь все основания замять это дело.
– Господи, это правда! Я снял штаны с веревки, но только потому что их забыли и потому что мне было холодно, вот я их и надел. Не стоило, конечно, их брать. Но со мной слишком плохо обошлись там, на реке. У меня и в мыслях не было…
– Ты сказал достаточно для того, чтобы начать тебя подозревать. Кто поручится, что враг одного из моих придворных не подкупил тебя, чтобы ты дал на него ложные показания? Люди – лукавые создания. Вот сознавшийся преступник, покорившийся моей милости, а с другой стороны…
Погрузившись в раздумья, Иоахим принялся ходить взад-вперед по комнате. Но вскоре до него донесся звук шагов, напоминающий журчание воды в ручье: в соседний зал заходили придворные. Курфюрста охватило беспокойство, он подумал, что знает их всех, но не может доверять никому. Впрочем, дело, похоже, решено, и бремя наказания не отяготит его. Какое ему дело до рыцаря из Хоен-Зиатца! Зато не будет дурного исхода, которого он так опасался: обвинение не падет на людей из его ближайшего окружения! В противном случае ему придется по-настоящему докопаться до истины. Несчастный торговец затих под его взглядом. Слова этого человека должны стать эхом желаний его господина. Почему же он все еще не принял решение? «Плох тот садовник, который топчет сорняки ногами только потому, что ему неудобно наклоняться, чтобы вырвать их с корнем. Я молод и успею выполоть всю крапиву и очистить свои сады!»
Он поманил торговца и велел ему встать на колени перед распятием.
– Слушай мой приказ и не смей нарушить его. Пройди через эту маленькую дверь и спрячься за гобеленом. Следи за теми, кого ты увидишь, и о себе тоже думай. Если в ходе самого тщательного расследования, которое я намерен провести, ты будешь изобличен как злобный и лживый клеветник, горе тебе! Имей в виду, что путь к виселице обычно пролегает через пытки. Я понимаю, что даже честные люди могут быть обмануты собственными чувствами. Однако даже невольное ложное обвинение – это пятно, которое невозможно смыть. Поэтому молись своему святому покровителю, чтобы он придал зоркость твоим глазам, и поклянись святым образом, что твои речи будут правдивы.
Торговец поклялся. Курфюрст жестом приказал ему уйти. За маленькой дверью открылся узкий и темный проход, ведущий через толстую стену в увешанный гобеленами Княжеский зал. Спустя всего несколько мгновений Хеддерих прибежал обратно с открытым от воодушевления ртом и сияющими глазами:
– Он там, господин, я видел его!
– Кого?
– Я не знаю его имени. Но я мог бы описать его. Он в фиолетовом одеянии…
Гневный взгляд курфюрста прервал говорившего:
– Возвращайся к себе! Я не хочу выслушивать твои речи! Я требую, чтобы ты сформулировал официальное обвинение, которое тебе придется произнести перед судом. Только так!
Придворные уже давно собрались в Княжеском зале. Там присутствовали советники, рыцари, священнослужители, а также бургомистры Берлина и Кёльна. Глядя на этих господ, можно было сказать, что при дворе они чувствуют себя не очень свободно и явно предпочитают тканевым камзолам изысканного кроя одеяния из кожи и меха, а также доспехи. Их лица, скрытые густыми и косматыми бородами, раскраснелись от солнца и выпивки, а глаза смотрели с разбойничьим прищуром.
Правда, некоторые из них уже начали привыкать к порядкам при дворе. Они вели себя несколько манерно, носили красивые пышные панталоны, обтягивающие дублеты и жабо, бороды их выглядели тщательно расчесанными. В любой момент они готовы были изящным движением приподнять береты со своих кудрявых голов, приветствуя вошедшего курфюрста. Эта часть придворных невольно оказывалась в первых рядах, тогда как другие казались вполне довольными тем, что их отодвинули на задний план. В своем присутствии во дворце они не видели много чести. Но времена постепенно менялись. Один из благородных господ демонстративно являлся исключительно через Одербергские ворота, сопровождаемый многочисленными слугами. Если его спрашивали, почему он, отправляясь ко двору, надевает длинную гербовую накидку, придворный отвечал, что это почетная одежда, которую носили его предки еще в те времена, когда Гогенцоллерны росли в лесу, подобно грибам. Но теперь он поднимался по лестнице, оставив накидку дома и надев дублет, доходящий ему лишь до пояса. Он проклинал себя за обезьянью повадку, но теперь сам был готов затеряться среди обезьян, чтобы только не выделяться из придворной публики.
Однако даже среди этой пестрой толпы никто не выглядел в прекрасном придворном платье изящнее рыцаря фон Линденберга. Никто не двигался легче и не казался более веселым и дружелюбным, даже по отношению к тем, кто осаждал его просьбами, а таковых было немало. Но сегодня он выглядел необыкновенно молчаливым и напряженным. Если его о чем‑то спрашивали, он отвечал настолько невпопад, что возникало сомнение, слышит ли он адресованные ему вопросы. Как только среди духовенства появился декан Старого Бранденбурга и издалека кивнул ему, лицо Линденберга изменилось. Он стал чрезвычайно любезен. Собеседник Линденберга попытался обратить его внимание на то, что священник на другом конце зала, судя по всему, хочет с ним поговорить. Однако рыцарь ответил, что ему некуда спешить и что он не настолько хорошо относится к священнослужителям, чтобы прерывать ради них разговор с дорогими друзьями.
Неспешно пробираясь к декану, Линденберг беспрестанно заговаривал то с одним, то с другим знакомым, а когда наконец до него добрался, обменялся с ним лишь парой коротких фраз. Но именно с этого момента господин фон Линденберг стал еще более радостным. Мало кто видел его при дворе в настолько
