лучезарном настроении.
Он присоединился к многочисленной группе лиц, собравшейся вокруг пожилого тайного советника фон Шлибена. Этот министр считался одним из самых осмотрительных государственных деятелей на службе у курфюрста и имел привычку следить не только за каждым словом, но даже за выражением лица. Окружившие его благородные господа очень хотели услышать, как пройдет закрытие ландтага и чтение постановлений и не скажет ли курфюрст сегодня что‑нибудь важное. Шлибен, придав лицу значительность, проговорил, что он не располагает точной информацией, но склонен считать, что все те, кто верно служат курфюрсту, будут довольны его милостивыми решениями.
Придворные отнеслись к его словам по-разному. Курт Шлабрендорф выразил сомнение, что решения устроят всех.
– Если это случится, то, пожалуй, в первый раз, – проговорил он, взглянув на господина фон Линденберга.
– Мне приятно читать постановления на закрытии ландтага, мой дорогой господин фон Шлабрендорф, – ответил тот. – И мне хочется надеяться, что они действительно будут справедливыми.
– А как насчет семи предложений по поводу налогов на неместное пиво? – спросил Эвальд Шенк.
– Они отклонены.
– Этого и следовало ожидать. Но как обстоят дела с нашими предложениями, которые были представлены маршалу после тяжелых обсуждений? – спросил Курт фон Шлабрендорф.
– Тоже отклонены.
– А как же вопрос потери прибыли нашими старыми торговыми городами и противостояния с Ганзейским союзом? – поинтересовался Виганд Альвенследен.
– Рассмотрение отклонено.
– Города Стендаль и Зальцведель опять будут негодовать и проклинать все на свете!
– Исключительно в патриархальных выражениях!
– Значит, все отвергнуто! – воскликнул фон Шлабрендорф. – Для чего же мы собирались?
– Или все же хоть что‑нибудь принято? – спросил Барделебен, когда заметил, что фон Линденберг порывается что‑то сказать.
– Его милость курфюрст заявил о готовности отремонтировать Собачий мост за счет казны.
– Собачий мост?! – отозвалось сразу несколько голосов.
– Что касается процесса, который длился тридцать девять лет – я имею в виду противостояние казначейства и рыцарства города Тельтова, – то здесь, господа, его милость курфюрст постановил, что укрепление грунта и строительство ограды будут произведены за счет казначейства, полностью добровольно, вне зависимости от того, как судебный процесс развивался до этого. Рыцарство в Тельтове может рассматривать это как особый знак княжеской милости и милосердия.
– Это, пожалуй, хорошо! – проговорил Фриц Крёхер, поглаживая рыжую бороду. – По крайней мере, собакам курфюрста больше не будет угрожать опасность утонуть.
Кое-что из этой беседы расслышал стоявший в отдалении почтенный старик с тростью в руках, который невольно повернулся в сторону говоривших. Старика, старшего из Бредовых, окружало несколько молодых людей из его рода, которые вели себя с ним нежно и благоговейно. Семья оказалась здесь в полной изоляции. Некоторые считали, что им вообще не следовало показываться при дворе. Однако господин фон Линденберг подошел к старому Бодо Бредову и попытался протянуть ему руку. Но старик сделал вид, что не понял этого жеста, и лишь крепче сжал руки на набалдашнике трости.
– Дело будет улажено без какого‑либо заметного ущерба для всех нас, – проговорил фон Линденберг. – Как я только что услышал, ваш кузен из Зиатца уже во всем признался. Разве здесь может существовать какая‑то опасность? Он ведь просто восстановил свои права, правда, несколько грубо.
– И теперь он приведен в цепях в узилище, – проскрежетал старший из Бредовых.
– Его милость, – тихо проговорил тайный советник, – выступит первым. Думаю, нас ожидает хорошая речь. Опираясь на кодекс Юстиниана, он покажет, как разграничить степень дозволенного и недозволенного при защите своих прав. Он будет рассматривать вопрос с разных сторон, цитировать юристов древности, разъяснять нам, что годится для христианского государства, а что нет. Когда курфюрст вдоволь насладится нашим изумлением и трепетом перед его ученостью, он передаст дело в тайный совет для его всесторонней оценки. Потом господин фон Шлибен все взвесит и обдумает, затем, со свойственной ему мудростью, разложит все по полочкам, то есть многоречиво объяснит всем, чего хочет курфюрст.
Старик Бодо стукнул тростью об пол.
– Господин Линденберг, помилуй меня Господь! – воскликнул он. – Многое бы я дал, чтобы у курфюрста были не настолько умные советники, – уже тише, себе под нос, пробормотал старик Бредов.
– Курфюрст!
По рядам собравшихся пронесся восторженный рев. В воздух взмыли шляпы, украшенные перьями, и береты. Иоахим следовал к трону через расступившиеся людские ряды. Лицо его было бледным, а глаза выглядели намного серьезнее, чем обычно. Испытующим взглядом он всматривался в лица придворных. Затем начал свою речь. Она была прекрасно выстроена, но в ней уже не чувствовалось того юношеского задора, к которому все привыкли. Он говорил об очевидных для его души вещах, которые другим казались чуждыми, далекими, смутными и туманными. Звучащие слова оставались для большинства лишь бессмысленными звуками. Казалось, Иоахим говорил для себя, а не для других, как будто отчитывался перед строгой, но невидимой силой.
Он говорил об университете, который хочет основать во Франкфурте, о том, что наконец устранены все препятствия, стоявшие на пути этого чрезвычайно важного дела. О том, что дело это, как он надеется, станет миссией, возложенной на него Богом, делом всей его династии. Он восстановит марку Бранденбург, эту древнюю землю, которая досталась немецкому населению. Его задача: поднять некогда процветавшие, богатые, славные и политые дорогой кровью предков земли. Преодолев дикость и разрушения, они станут здоровым и сильным членом Германской империи.
Марка должна восстать из варварства не через распри и войны, не через дикие случаи неповиновения, не через вольницу, которая презирает закон, и не через попытки уцепиться за старые дурные привычки. Она возродится через мирное подчинение правилам, через добровольное принятие их, через просвещение, распространяемое не только с помощью знаний, но и через благородные обычаи, которые должны усмирить невежество и злые помыслы, возвысить дух, чтобы он преисполнялся благородства. Иоахим назвал имена людей, которых пригласил и чья слава будет сиять по всей Германии. Курфюрст рассказал о своих надеждах на то, что свет разума, разгораясь над волнами Одера, охватит весь рейх, летя над Шпрее, Гавелом и Эльбой.
Прежде всего, он озаботился тем, чтобы найти людей, сохранивших дух Святой Церкви. Благодаря глубоким познаниям они могли бы сделать так, чтобы свет спасительной веры засиял во тьме. Этот свет необходим, поскольку дух, в одиночестве ищущий свой путь через темную пустыню, теряется и попадает на опасные окольные дороги. Это поняли отцы наших отцов, правители древности, чьи помыслы были подобны молоку и меду, цветущей и плодоносящей виноградной лозе. Иоахим вспомнил о высоких башнях и ажурных арках церквей, навеки вросших в местную рыхлую землю, о гордых монастырях Хорин и Ленин, о церквях и соборах Бранденбурга, Ангермюнде, Пренцлова, Хафельберга, Тангермюнде и других. Они станут опорой искусства, посвященного Господу, и
