Вот они, дьявольские тропы на земле! Теперь один хочет перещеголять другого. Богатые не спасутся, ибо сказано: ни один богатый не войдет в Царство Небесное. Однако и бедняки хотят казаться богатыми: они голодают и занимают деньги. Пасть ада всегда широко раскрыта. Там, где правит глупость, разумный человек вынужден изображать дурака, чтобы его посчитали за умного. Итак, мой дорогой рыцарь, мы уже заблудились в пестрой, адской круговерти, которую устроил Вельзевул. Из нее нет выхода, как из горы Венусберг [94], вот и кружатся в ней графы и принцы, короли и императоры. Остается только, чтобы служители церкви тоже подходили к алтарю в объемных плюдерхозе. Если так будет продолжаться, люди скоро не смогут носить эти штаны самостоятельно. За каждым из них, словно за императором и императрицей, будут следовать пажи и слуги, чтобы нести их грехи и распутство. Но… у меня есть одно утешение…
У говорившего перехватило дыхание, и заключенный решил использовать подходящий момент:
– Господин придворный священник! На Божьей земле должна существовать справедливость. Если курфюрст…
– Да, если бы только курфюрст меня послушался, – перебил его капеллан, который уже успел отдышаться. – Но он не слушает, а улыбается, когда я в святом усердии пытаюсь его образумить. Так велико царство Сатаны, что даже наш благочестивый курфюрст оказался пойман в ловушку своих приспешников! Могу ли я проповедовать, могу ли я разоблачать с амвона пороки?! Я познакомил его с моей проповедью, он сказал, что она хороша, но не ко времени. Но ведь то, что хорошо для души, всегда ко времени. Он хочет, чтобы мои проповеди предоставлялись на рассмотрение теологическому факультету. Мне придется ждать, пока на Одере не откроется университет. О, дьявол порадуется данной ему передышке и воспользуется ею! А потом будет слишком поздно. Придется задействовать императора, святой отец в Риме будет метать молнии, в то время как сейчас хватило бы гневных слов, которые Господь вложил в уста простодушному священнику.
Какая польза была от этих речей почтенному господину Готтфриду? Сначала придворный капеллан попытался объяснить ему, каковы перспективы дьявола на земле, а потом вообще застрял в рассуждениях о вреде плюдерхозе.
– Но разве нет никакой надежды? – спросил господин фон Бредов, подразумевая решение собственного дела. Он справедливо полагал, что печься надо о себе, а мир сам о себе позаботится. Но придворный капеллан, напротив, думал не о том, кого ему надо было утешать, а о вопросах мирового масштаба.
– Да, – проговорил он, – я думаю, что ад исчерпал свою силу. Он бушует в ярости, а это верный признак того, что все близится к финалу. Так будем надеяться на всемогущего Бога и ожидать, что посланные дьяволом пышные штаны – это заключительное проявление темных сил на пороге последних времен.
– Последних времен! Я должен оставаться взаперти до тех пор? Какое мне дело до врага рода человеческого? Никогда я не пускал плюдерхозе на порог собственного дома!
– И вы, дорогой, удивляетесь обрушившимся на вас невзгодам?! Не по этой ли самой причине Сатана записал вас во враги? Он хочет вашего и моего падения, потому что мудрее змея. Когда я смотрю вниз с кафедры и вижу, как улыбается наш курфюрст, я знаю, что это враг рода человеческого тайком его щекочет. А когда курфюрст прикрывает рукой рот, неужели вы думаете, что это я заставляю его зевать? Когда, находясь при дворе, я хочу обратиться к нему, он меня избегает, а однажды я даже услышал, как он сказал: «Боже, опять этот болтун»! Вы полагаете, что я сплетник или что Иоахим считает меня таковым? Но подумайте: разве назначил бы богобоязненный и высокоученый курфюрст придворным капелланом сплетника? Сатана маскируется, принимает мой облик, облик курфюрста, ваш – и все только для того, чтобы сеять вокруг раздор, зловоние, суматоху, мрак, смятение и непонимание, чтобы ловить рыбу в мутной воде.
– Но скажите мне, как мне победить эту темную силу? И еще – как мне выбраться отсюда?
– Через покорность и терпение. Подождите еще полчаса, дорогой господин фон Бредов. Я пойду и принесу свою проповедь. Мы прочитаем ее от начала до конца. Тогда, укрепив нас, Господь укажет путь, чтобы вывести вас из заточения.
К счастью, через полчаса перед заключенным сидел уже не придворный капеллан, а декан Старого Бранденбурга и писал что‑то в документе, лежащем перед ним на столе.
Господин Готтфрид покорно восседал напротив него на табурете.
– Это все очень сложно! Получается, что я сам должен подписать этот документ?
– Подумайте, мой достойный друг, о том, что делали и как страдали христианские мученики. Они забывали обо всех земных благах. Их задачей было препятствовать беззакониям Сатаны и направлять все силы во благо собратьев-христиан.
– Ну, они хотели стать святыми. Но времена христианских мучеников прошли.
– Вот перо.
– Она действительно их стирала?
– В течение трех дней я своими собственными глазами видел, как они сохли на веревке!
– А как же Каспар? Подождите, выходит, ни один человек не может полностью доверять другому?
– Меньше всего следует доверять самому себе, мой дорогой друг. Как же плохо я себя чувствовал тогда в Новом Бранденбурге! Вы помните эту досадную историю? Люди видели, как из окна одного дома ночью вылезал мужчина. Дом этот принадлежал известному юристу, у которого была довольно милая молодая жена. Уже потом очевидцы описали этого мужчину. Оказалось, что он очень похож на меня. Заинтересованные свидетели тихонько последовали за ним и увидели, что этот человек остановился перед моей дверью. Возможно, это им просто показалось. Он вынул ключ, отпер замок. Они слышали, как он поднимался по лестнице, а потом увидели свет в моей комнате, где до этого было темно, и…
– Я хорошо помню эту историю, ситуация была довольно щекотливая.
– Она была замята благодаря доброте тогдашнего епископа, который считал, что в сомнительных вопросах следует отдавать предпочтение более деликатным решениям. Вы думаете, что свидетели, стоявшие у двери, говорили неправду?
– Так постановил церковный суд… Впрочем, я думаю, что они были искренне убеждены в своей правоте. Но кто же, черт возьми, был тот человек, который вылез из окна?
– Может быть, моя тень, может быть, я сам. Помню, как напряженно я думал о бедной женщине в ту ночь. Во время исповеди она описала мне свое несчастное положение. Мне казалось, что я слышу, как она плачет в ночи и сокрушается, ища, кто бы ей помог и защитил от грубого и вечно пьяного мужа. Мне очень хотелось прийти к ней, утешить ее. Поймите меня, все это было лишь в моем сне. Но враг рода
