люди шептались друг с другом по кабакам и харчевням, вращали глазами от ярости и грозно стучали по столам кулаками. Из уст их сыпались проклятия и угрозы в адрес курфюрста, часто кто‑нибудь сплевывал от злости или так ударял ногой о ножку стола, что та трескались. Для этих господ, да и для всех остальных, было великим благом, что рядом не оказалось доносчиков. Впрочем, даже если бы доносчики и имелись, их услуги вряд ли были бы оплачены, ведь предъявить они смогли бы лишь свои слова против чужих, а недовольных было ох как много! В итоге были бы составлены горы актов, а судебные процессы длились бы долгие годы, и не хватило бы ни чернил, ни бумаги во всей марке, чтобы все описать должным образом. Да что там говорить: в марке не нашлось бы столько тюрем, чтобы заточить в них всех несогласных.
Если же сказанное ими все же доходило до тайных советников, канцлеров или самого курфюрста, то каждый из них думал: слова – лишь ветер, он прилетает и улетает, и только дурень будет пытаться его поймать. Ничего худого от слов не случится. Но современники и потомки недаром прозвали курфюрста Иоахимом Нестором или Иоахимом Мудрым [89].
Тем временем из ворот Шпандова выехала сотня вооруженных всадников во главе с несколькими хмурыми дворянами – выглядели они совсем не дружелюбно. Это были Бредовы из Фризака со своими кузенами и вассалами. Все знали, ради чего они прибыли, и не порицали их за злые взгляды. Барабаны не били, командиры не посылали дозорных, чтобы следить за ними, и даже стража у ворот не хваталась за оружие. Бредовы направлялись домой, чтобы посоветоваться, как им поступить дальше. Это было доброе дело: пусть обсуждают сколько угодно, пусть решают, и только если они совершат что‑то нехорошее, их будут разыскивать и судить. Господин фон Линденберг наблюдал за ними из своего окна, и его бледное лицо не становилось от этого счастливее. Было видно, что он мало спал в эту ночь. Принесенный ему утром напиток так и стоял на столе почти нетронутым; его пестрое, роскошное платье придворного совершенно не соответствовало выражению лица. В дверь постучали, и вошел декан Старого Бранденбурга [90]. В его глазах, как и в глазах Линденберга, читалось нечто такое, что почти не требовало слов, – они и так понимали друг друга.
– Мы оба очень торопимся, – проговорил господин фон Линденберг.
– Я очень рад, что мой милостивый господин фон Линденберг должен нынче присутствовать при дворе, поскольку моя просьба не потребует от вас специального визита туда.
– Вы, как и я, знаете несгибаемый характер моего господина.
– Даже если господин фон Линденберг возьмется описать ситуацию несколько иначе? Мы собрали все доказательства, наши свидетели уже в пути и готовы подтвердить, что господин Готтфрид спал в ту ночь.
– Лучше сказать, что все видели, как он ложился спать и как встал поздно утром. Хотя наш канцлер ответит, что это ничего не доказывает, поскольку к такой уловке часто прибегают: вечером делают вид, что ложатся спать, а потом делают вид, что спокойно проснулись утром. На самом же деле ночью выскальзывают в окно, спускаются по веревке и находят в загоне уже оседланную лошадь. Даже если найдется тот, кто поклянется, что ворота были закрыты всю ночь, курфюрста это не убедит. Кстати, вы же знаете, чего стоят в судах показания слуг и друзей по таким делам.
– Мое свидетельство тоже? – проговорил священник, бросив на рыцаря острый взгляд. – Дело в том, что я только что из лазарета. Жалко было видеть благородного господина фон Краушвица, охваченного лихорадкой и невыразимым страхом и призывающего всех святых сжалиться над ним. Несмотря на его греховную натуру, Божья благодать внезапно проявила себя. Настоящей радостью было видеть такого грешника сокрушенным и кающимся. Стоя на коленях, судорожно сцепив руки, он…
– Господин декан, – прервал его рыцарь, вскакивая, – вы, как служитель церкви, знаете свои священные обязанности. Иоахим никогда не простит священника, нарушившего тайну исповеди, даже если от этого будет зависеть жизнь курфюрста.
– Юнкер доверил мне все, что знал, вовсе не на исповеди, а лишь как другу. Меня не связывает ничего, кроме моего собственного разумения. А я предпринимаю все необходимые шаги, исходя их собственного понимания дружбы и христианской веры, чтобы спасти жизнь и честь невиновного.
Они стояли друг против друга: рыцарь – скрестив на груди руки, а клирик – пряча кисти в длинных рукавах, – и обменивались внимательными взглядами.
– Говорите, – наконец совершенно спокойно произнес тайный советник.
– Судебная тяжба нашего соборного капитула, связанная с рыбным промыслом в Гавельских озерах, длится уже годами и может тянуться и дальше. Хотя я не сомневаюсь, что в конце концов монастырь выиграет дело, но пока, к сожалению, Гревениц принадлежит…
– А вам хотелось бы прямо сейчас иметь на вашем столе сладкого карпа, угря, карася и судака, господин декан! Я всего лишь опекун детей рода фон Гревениц.
– Но вам, как человеку справедливому, явно претило бы защищать неправду. От имени невинных малышей вы могли бы…
– Это слишком большая плата!
– Вы должны все взвесить и решить, чем следует пожертвовать, а что приобрести. Я говорю не от своего имени, а от имени вышестоящих, передавших мне в этом вопросе полномочия.
Тайный советник помолчал.
– Подобная сделка была бы слишком выгодна для вас, а моя выгода более чем сомнительна, – наконец ответил он. – Рыба заставит лишь свидетеля говорить правильно – но где мне взять рыбу, чтобы заткнуть другие рты? Как вы понимаете, я не буду заниматься с вами торговлей. Вам надо добавить еще кое-что.
Декан, который до этого момента жмурился, теперь заинтересованно приоткрыл глаза:
– Говорите!
– Что касается Гётца, то все должно оставаться по-прежнему. Вам не кажется, что я тоже мог бы собрать доказательства? Я также мог бы предоставить свидетелей. Но я хочу, чтобы все произошло по другому сценарию. Пусть Гётц сам во всем признается.
Священник воззрился на рыцаря в крайнем изумлении. А господин фон Линденберг продолжил, как ни в чем не бывало:
– Неужели так трудно убедить его признать факт, за который ему не будет стыдно перед людьми? Разве торговец сам не обманывал покупателей и разве не сами они должны были бы вершить над ним правосудие? Более того, как я узнал, этот негодяй имел наглость украсть ночью кое-что из одежды господина фон Бредова, пока та сохла после стирки. Вы хотите сказать, что Гётц должен был к этому спокойно отнестись?! Если он признается, я буду его адвокатом перед курфюрстом. И
