будет тебе известно, что мы обрели кое-кого другого, еще лучшего специалиста, – с сияющим видом проговорил курфюрст, вручая рыцарю только что вскрытое письмо.
Взгляд Линденберга упал на строчку: «К вам едет Вимпина» [86]. Прочитав это, он взглянул на курфюрста с выражением крайнего удивления и радости:
– Я этого не ожидал. Это победа!
– Потрясающая победа, скажу я тебе, Линденберг. Он – представитель школы, которая опирается на мировую мудрость. Безусловно, в Писторисе мы потеряли великого врачевателя человеческого тела, но в докторе Кохе мы обретем врачевателя душ, первого богослова в Германии, на которого опирается церковь. Я надеюсь, ты изучил его научные памфлеты. Ни один ученый еще не обрушивался на своих противников с такими убедительными доводами, с такой силой божественного озарения.
– Кох Вимпина! – воскликнул Линденберг. – Тот самый ученый, который, со свойственным ему блестящим красноречием, установил в письменной полемике против Торибеуса число мужей святой Анны, бабушки Христа! [87] Доктор Мускулус читал это сочинение вслух на званом обеде при дворе. Ваша милость присутствовали там лично. А я, должен признаться, никогда еще не возвращался домой таким потрясенным и воодушевленным.
– Да, Линденберг, это тот самый богослов! Как видишь, мы еще не всюду опоздали! – воскликнул он торжествующе.
Тайный советник низко поклонился.
– Хочешь ли ты еще что‑нибудь сказать? В чем‑то еще меня обвинить? Скажи!
– Я могу лишь повторить то, что сказала ваша милость. Создание университета – это дело, которое затмит все остальные дела. Дух учености растечется оттуда по марке, как вода растекается по рвам и каналам, ведущим из богатой, полноводной реки. Он просочится сквозь сухую, засушливую почву и принесет плоды в виде дисциплины, вежливости, порядка и усердия. Это лучший способ ликвидировать раздоры, убийства и жестокость, о котором говорил ваш прославленный отец. Но это свершится лишь в том случае, если в самой реке будет чистая вода. Надо чтобы слова моего курфюрста были выгравированы на гранитной доске, висящей над дверью: «Высшая школа, основанная на мировой мудрости, – лишь только половина дела». Мой господин, никогда не позволяйте сияющему блеску показной праведности ввести вас в заблуждение, всегда призывайте только истинно верующих ученых, которые станут столпами церкви, а не только светской науки. Франкфурт расцветет лишь тогда, когда церковь обретет здесь опору, когда ученые начнут твердо придерживаться своих воззрений, неустанно занимаясь тем, что светским ученым кажется безумием. Где проходит граница между тем, что способен понять разум, что можно постигнуть через веру, и еретическим высокомерием, которое весьма распространено в нашей марке и от которого не свободно даже дворянство? Может быть, именно от этого и происходит достойное сожаления повреждение нравов.
Иоахим с трудом дождался, когда он закончит речь.
– Разве я с этим не борюсь?
– Ваша воля достойна всяческих похвал, ваша мудрость превыше всего, но змея знает все способы проникнуть в святилище. У кого хватит разумения проследить за всеми ее извилистыми ходами? Вы же сами говорили об аббате Триттхайме…
– Что?
– Он, безусловно, великий ученый. Я далек от того, чтобы сомневаться в том, что он верующий христианин. Но кое-кто считает, что для христианина он слишком поглощен естественными науками. Рассказывают о чудесных вещах…
– Я это знаю. Глупое простонародье считает, что каждый, кто пытается проникнуть в тайны природы, является волшебником.
– Даже в запретные тайны, ваша милость?
– Естественные науки нельзя ограничивать. Я искренне желаю этого, Линденберг. Есть еще скрытые тайны, которые мы должны извлечь из глубин природы, и тогда они засияют на солнце, подобно золоту. Ученые, проводящие изыскания во славу Божию, должны получить полную свободу. Их также следует защитить от простонародья. Это долг правителя. Я хочу света! Почему ты опускаешь глаза?
– Я поверю, что аббат Триттхайм не волшебник, раз ваша милость уверяет меня в этом…
– Он не больший волшебник, чем я [88].
– Не могу утверждать этого с уверенностью, но я слышал от надежных людей, что он по-своему трактовал библейскую историю про Иисуса Навина, остановившего солнце. Якобы на небе застыло лишь изображение солнца, но само оно продолжило свой бег.
– Триттхайм! Нет, этого не может быть. Даже наука не должна противоречить основам религии. Успокойся, Линденберг, я поговорю с ним об этом. Если это правда, он должен убедиться в ошибочности своих суждений.
– Он убедится, в этом я уверен. Ваша милость, может быть, я оскорбляю вас в ваших лучших чувствах, но я рассуждаю как обычный мирянин. Простите меня, будь я проклят, ничего не могу с собой поделать!
Юный курфюрст слушал советника с выражением растущего удовлетворения и вдруг схватил его за руку:
– Линденберг, я хочу тебе сказать…
Он оборвал себя на полуслове, как бы придя к внезапному решению, и поспешил к ореховому шкафу, богато инкрустированному слоновой костью. Но, отперев тяжелый замок, курфюрст остановился:
– Нет, не здесь. Я выскажу свое мнение завтра, перед всем двором.
Милостивым кивком головы он отпустил тайного советника, затем снова взял завещание отца и прочитал отрывок: «Наказывай льстецов, которые скажут все, что ты хочешь услышать, чтобы заслужить твою любовь, и ничего не сделают для блага страны. Если ты последуешь их советам, потеряешь здравый смысл. Речь льстеца подобна яду змеи, который незаметно проникает в сердце и вызывает смерть, прежде чем человек осознает это». Заперев пергамент в шкаф, курфюрст Иоахим произнес:
– Слава Господу, у меня есть советник, который мне не льстит.
Глава четырнадцатая
Сила убеждения
В Берлине настал большой базарный день. Но чем бы продавцы и покупатели ни были заняты, покупая и продавая, будь то сукна из Бранденбурга и Бурга, сапоги из Калау, сладкая выпечка из Шпандова, деревянные ложки, венчики или продаваемый вразнос сотовый мед из Бескова и Шторкова, имелась одна новость, которую передавали из уст в уста. Все и повсюду обсуждали, что люди курфюрста поймали рыцаря-разбойника, заковали в цепи и теперь он должен предстать перед судом. И разбойником оказался не кто‑нибудь, а фон Бредов, тот самый Бредов фон Хоен-Зиатц, которого все знали! Правда, о том, что именно он совершил, как его схватили и был ли он один или с подельниками, в Берлине и Кёльне слухи ходили самые разные. Всегда находились те, кто пугался больше других, услышав, что курфюрст в бешенстве, рвет на себе волосы и клянется, что повесит преступника на самой высокой виселице.
Часто горожане расходились во мнении относительно того, радоваться им или негодовать, поскольку многие сожалели о том, что Гётц фон Бредов был схвачен. Среди господ, приехавших из окрестных деревень, царило большее единодушие: у всех были хмурые лица. Эти
