раздался колокольный звон, за первым ударом последовали еще три. Затем послышались десять полных ударов с церкви Святого Николая. Когда стих последний, подключилась Мариенкирхе, ей ответили колокола ратуши. Воздух загудел от многочисленных ударов все новых колоколов: звон исходил от кёльнских церквей, собора Святого Петра и собора Черных Братьев. Казалось, каждый из них не может дождаться, когда закончит звонить предыдущий. Потом подключились дальние и меньшие размером колокола собора Серых Братьев, госпиталя Святого Георгия, их звон разнесся по округе и растаял вдали. И тут по обеим сторонам Шпрее затрубила в рога ночная стража. Если прислушаться, то в этой перекличке стражников можно было расслышать:
Колокол на башне бьет:
Ночь настала в свой черед.
Слушай стражу, не греши,
Свет гаси, камин туши.
И старайся, млад и стар,
Чтоб не учинить пожар.
Тех Господь благословил,
Кто свой дом не подпалил!
На какое‑то время ночная тишина оказалась нарушена. По коридору загрохотали шаги. Алебардисты вытянулись во фрунт, придворный, снова появившийся на пороге, почтительно отступил. Без предупреждения, торопливым, но уверенным шагом вошел благородный господин в расшитом золотом камзоле с изысканным воротником. Было видно, что он привык куда угодно входить без стука.
– Ха, ты на посту! – крикнул он офицеру. – Это хорошо. Его милость ожидает меня?
– Уилкин фон Линденберг, он посылал за тобой пять или шесть раз. Он тянется к тебе, как дитя к материнскому молоку. Это просто жестоко, что тебя так долго не было.
Вошедший господин поправил воротник, чтобы убедиться, что он в порядке, пригладил перья на шляпе и, молча отсалютовав, хотел пройти мимо капитана к двери, ведущей во внутренние покои, но тот удержал его:
– Остановись! Теперь он пишет, не отвлекай его. Раньше было слишком поздно, а теперь слишком рано. Надо подождать.
Придворный уселся в кресло и глубоко вздохнул. Потом вытер пот со лба:
– Мне нужно немного отдохнуть, я безумно устал.
– Расскажи мне, где ты был. Как я понимаю, твой вороной конь куда‑то занес тебя вчера?
– Ты же знаешь, он иногда просто с ума сходит.
– Но все‑таки у тебя отличный нюх: ты не заблудился – и вот ты снова тут. Когда вчера разыгралась буря, все тщетно трубили в рога, но не получали от тебя ответа, Иоахим уже всерьез забеспокоился, что какой‑нибудь призрак или прекрасная эльфийка соблазнили тебя и мы найдем лишь твой холодный труп в болоте или на берегу озера.
– Когда его милость послал за мной? Как только вернулся в Кёльн?
– Мы вернулись не вчера. Он искал тебя, как любимую комнатную собачку. Нам даже пришлось провести ночь в Потсдаме, поскольку мы опоздали в Белиц. Сегодня утром мы там поохотились и лишь к обеду вернулись домой. Теперь ты можешь подарить гоффурьеру новые подметки – ему многонько пришлось побегать по грязи и мусору, разыскивая тебя. Черт побери, где тебя носило?
– Дружище Оттерштедт, – проговорил придворный после паузы и подпер рукой голову, – хорошо, что я вообще добрался. По всему похоже, у меня лихорадка: уже некоторое время я чувствую жуткую дрожь в конечностях, некоторые предметы у меня двоятся в глазах, а другие я просто не вижу. Войдя в замок, я испугался, поскольку в темных коридорах заметил летающие огни.
– Ну, женщину в белом‑то ты не видел?
Собеседник лишь слабо покачал головой.
– Или тебя встретила «железная дева» [79] и простерла к тебе руки?
Придворный в ужасе замахал руками:
– Молчи, молчи! Глупости! Мне уже лучше.
– Поверь мне, – засмеялся офицер, – все это ерунда. Не такая у нас природа, чтобы обращать внимание на пустяки. Там, где ложками хлебают лишь мудрость, желудок ужимается. Выпей как следует, и, глядишь, пропадет скорбное выражение на твоем лице. Но, друг, имей в виду, ты все еще должен мне рассказ о своих похождениях. Лихорадка тебя одолела среди пустошей?
– Я уже рассказывал тебе: меня понес мой конь. Не знаю, что его испугало. К тому времени, когда я с ним справился, полностью потерял направление и добрался до Бранденбурга. Я решил, что лучше всего ехать через Барним, а переночевал в Керзине.
– Конечно, ты имеешь полное право задержаться в пути и не сразу приехать в Берлин! Я поверю тебе, если ты этого хочешь.
– Ты всегда очень умно поступаешь, Оттерштедт. Кстати, я тут видел гонца: чего он ждет?
– Письма от его милости.
– Кому?
– Не знаю, какой‑нибудь черной рясе или какой‑нибудь лысине. Он пишет только священникам да ученым. Письмо надо будет отправить в Страсбург или Базель. Верно, там живет особенно умный аббат. Он был здесь прежде и, почесывая бороду, делился своей мудростью.
– Аббат Триттхайм, его учитель!
– Если бы это зависело лишь от меня, Уилкин, я бы зарезал возчика, который собрался бы его сюда снова привезти, а аббата бросил бы в болото. Хотел бы я посмотреть, как он будет вытаскивать себя оттуда своими латинскими фразами. Это ученое животное ходит здесь, как павлин на негнущихся ногах. Его тонкая белая рука, кажется, слишком хороша, чтобы прикасаться к нашим грубым стульям и столам! А какое одолжение он делает, если соглашается перекинуться с вами парой немецких слов!
– Такие люди не вредны, – проговорил придворный. – Просто игрушка для курфюрста. Если он вступает с ними в научные беседы о луне или о папе римском, то нам это только на пользу. Но что этому аббату здесь нужно?
– Должно быть, будет определять направление развития «нового университета», как они его называют. Теперь идет переписка с папой, князьями и благородными господами за пределами империи, как будто свежеиспеченный маркграф Бранденбургский не может сделать ничего более срочного и необходимого, чем основание школы, где мальчики станут изучать латинский алфавит. Пусть Померания хоть весь Одер выпьет [80] – что нам до того, если мы получим университет во Франкфурте, чтобы люди за пределами наших территорий могли сказать о нас, что мы господа благочестивые и ученые [81].
– Он поступает так согласно полученному завещанию.
– Он делает все, что нам не нужно, и ничего, что нам действительно необходимо. Нам нужен университет в Пригнице? Может, он нам нужен в Уккермарке? Может, в Альтмарке, Ноймарке, Курмарке не хватает писцов, юристов или священников? От последних меня уже трясет, как нищего на морозе. Если бы он нашел место на луне, он бы и там основал епископство.
– Больше у нас ничего нового, господин фон Оттерштедт?
– Еще он хочет, чтобы его младший брат, принц Альбрехт, был рукоположен в каноники, чтобы
