Нынешнее положение дел его раздражало, а когда он был раздражен, мог разозлиться по-настоящему. В общем‑то, он уже начал гневаться, однако выместить злость было совершенно не на ком, что, в свою очередь, злило еще больше.
Караульный на башне действительно подавал сигналы, причем не такие, как если бы заметил одного всадника, нет, он трубил так, как если бы к замку приближалась целая армия. И правда, по дороге гремели копыта большого отряда всадников в доспехах и шлемах. Вот они подъехали ближе, и, когда Бригитта оказалась во дворе, она услышала, что предводитель отряда колотит в ворота и именем курфюрста требует их впустить. В замке все удивленно переглядывались. Никакой войны не было, господин Готтфрид избегал конфликтов с соседями, ладил с коллегией курфюрстов, поэтому у него не было оснований опасаться ареста.
– Сейчас же откройте! – крикнул предводитель отряда, трижды ударив железным дверным молотком. – Мы знаем, что хозяин замка здесь.
– Это господин Ахим фон Арним, фогт [77] Потсдама! – воскликнула госпожа. – Выйди к нему, Гётц, тут какая‑то ошибка.
Несколько всадников заехали во двор, но большая часть отряда осталась снаружи. Их предводитель почтительно, но не очень дружелюбно поприветствовал хозяйку замка:
– Прошу простить, госпожа, что нам приходится встречаться по такому поводу. Но долг прежде всего. Мне нужен господин Готтфрид.
– Мой супруг? О, дорогой господин фон Арним, он только сейчас поднялся с постели. Он все это время спал после ландтага.
– Извините меня, – проговорил фогт, и по губам его скользнула нехорошая улыбка. Он выпрыгнул из седла. – Я должен пригласить его поехать с нами, невзирая на его состояние.
– Поехать с вами?! Пресвятая Богородица! Да что же это такое?!
– Я рад, что он уже в дублете [78] и штанах, – проговорил рыцарь, когда из замка появился господин Готтфрид. – Пусть накинет еще и плащ.
Когда господин Готтфрид поприветствовал его, фогт не поклонился, а поднял белый посох:
– Господин Готтфрид фон Бредов, именем его курфюршеской милости объявляю вас своим пленником. Пожалуйста, следуйте за мной.
– Пленником?! – воскликнул господин Готтфрид. – Как же так?!
Бригитта побледнела. Ханс Юрген вопросительно взглянул на Еву, Агнес обхватила руками отца:
– Вы не должны забирать его у нас! Этого не может быть, дорогой господин фон Арним! Это неправильный приказ! За что?!
Фогт поднял руку, в которой был зажат пергаментный свиток, украшенный печатью:
– По собственному приказу его высочества, который я слышал из его уст, в Форсте, под Потсдамом. Кроме того, кто посмеет усомниться в том, что я его самый верный вассал во всем Бранденбурге?!
Он позволил пергаменту немного развернуться. Потом как ни в чем не бывало снова его свернул и посмотрел на всадников. Ему не очень нравилось, что в их присутствии посланник курфюрста вынужден что‑то объяснять.
Каспар в ужасе закрыл рот руками. Ева вскрикнула и бросилась к Хансу Юргену. Она не обняла его, а просто положила руки ему на плечи и застыла.
– Да чтоб тебя! – вскричал господин Готтфрид.
Больше он ничего не сказал. Его руки опустились, и он уставился широко открытыми глазами в пустоту.
Ева окликнула Ханса Юргена:
– Неужели мы это стерпим?
– Нет, никогда! – ответил тот одними губами и бросился к лестнице, ведущей в оружейную.
Хорошо, что ловкий Рупрехт сумел его остановить. Положив ему руку на плечо, он что‑то прошептал, но никто вокруг не услышал, что именно. Ханс Юрген остановился.
Командир отряда поглаживал свою бородку. Фогт фон Арним не сказал больше ни слова, но на его лице с плотно сжатыми губами можно было прочесть: «Все очень серьезно. Здесь уже ничем не поможешь».
Во двор вкатили запряженную парой коней повозку, полную соломы, под которой пока что были спрятаны цепи и кандалы. Доспехи всадников загремели, когда они сомкнулись вокруг повозки полукругом. Жена и дочери фон Бредова рыдали.
– Отец! Отец!
– Гётц, мой Готтфрид!
Декан попытался было дать пленнику напутственное благословение. Однако хозяйка замка оттолкнула его и обвила сильными руками шею супруга.
– Зачем ты это со мной сделал, муж мой?! Теперь я точно знаю, ты позволил себе слишком свободные высказывания в ландтаге.
– Затем!
Процессия тронулась. Следом за повозкой и стражниками выехал верхом и декан. Казалось, что в перестуке лошадиных копыт по подъемному мосту звучит снова и снова вопрос Бригитты и ответ на него: «Зачем?» – «Затем!»
– Господин декан! Господин декан! – кричали несчастные мать и дочери вслед священнослужителю. Но тот, молча опустив голову, выехал за ворота.
Оказавшись снаружи, он тут же свернул налево, а не направился вслед за телегой и отрядом, как от него ожидали. Госпожа фон Бредова с дочерями взошли на крепостную стену, чтобы как можно дольше видеть того, кого увозили в неизвестность.
– Декан мог бы утешить его на долгом пути до Шпандова! – рыдала госпожа Бригитта. – Но он поехал ободрять Петера Мельхиора, который просто немного болен, а вот господин Готтфрид нуждается…
Ее фразу прервал крик. Повозка и всадники остановились при въезде в лес, и можно было увидеть, как на пленника надевают цепи.
– Господи, помилуй! Это очень плохо! – причитали служанки, а заплаканные дочери, которых нежно поддерживала госпожа Бригитта, уткнулись лицами в материнские колени.
– Теперь все кончено, теперь ничего не изменишь, мы его больше никогда не увидим!
Кони и всадники исчезли в лесу. Глубокий песок заглушил стук копыт и скрежет колес.
Глава тринадцатая
Курфюрст и его тайный советник
Оттерштедт – капитан личной стражи курфюрста – расположился в караульной. Хотя он и пододвинул кресло к громко потрескивающему очагу, но все еще мерз, поэтому плотно закутался в волчью шкуру, накинутую поверх кольчуги. Был холодный, ветреный поздний вечер, воды Шпрее за стенами замка выглядели неспокойными, ветер метался в перекрытиях замка и завывал в трубах, да и прогорклый запах смолы от вытащенных на берег лодок, который время от времени доносился сквозь плохо закрытые окна, казалось, также не добавлял приятных ощущений.
Капитан поигрывал кинжалом, глядя на огонь. Время от времени он подходил к окну и, явно скучая, принимался считать огни в окошках домов на окраине города. Огни гасли один за другим. Наконец погас последний. Только на длинном мосту еле светила красноватая лампада перед образом Божией Матери. Через открытую дверь караульной можно было видеть двух алебардистов, вышагивающих взад и вперед по длинному коридору.
Иногда в караульную заглядывал господин в высоких сапогах для верховой езды – гонец. На его гербовой накидке красовался красный орел – герб курфюрста. Увидев его, капитан каждый раз махал рукой и говорил:
– Все еще пишет…
Вдруг в ночном воздухе
