все вокруг него превратились в священников в черных рясах.
– Все остальное в порядке?
– Разве ты не слышал по дороге о Гётце Бредове?
– Из Зиатца? А что с ним такое?
– Интересная история. Его отвезли в Шпандов и заперли в башне. Будет суд.
– Старый Бредов?! – Уилкин фон Линденберг вскочил в немом удивлении. – Это, должно быть, недоразумение!
– Есть еще кое-что, и я представляю, что об этом скажут его родственники во Фризаке. Вроде бы дьявол дернул старого голодранца подстеречь иудея, который вез в Берлин товары в повозке.
– Иудея?
– Кажется. Довольно того, что он его избил, ограбил, заткнул рот и швырнул в канаву. Все это понятно. Но этот тупица, у которого никогда и мозгов‑то не было, забыл, что если уж осмелился на такое, то смелым надо быть до конца и следует потуже перетянуть горло тому, кто умеет кричать. В общем, он все испортил. Пришли люди и торговца развязали. Несмотря на то что тот был измучен, он все же нашел в себе силы пожаловаться и описать своего обидчика, как он его запомнил.
– Как он его описал?
– Что ж, в этом нет никаких сомнений: это был Готтфрид из Хоен-Зиатца. Овечья его голова! Пошел на такое дело в ржавой кольчуге да еще в гербовой накидке и в старой кожаной шапке, какую в нашей марке никто, кроме него, не носит. На торговца он набросился при свете дня да на проезжей дороге! И этого человека нам следует считать равным себе! Впрочем, он был достаточно умен, чтобы не возвращаться сразу в свое гнездо, а сделать вид, что собирается ехать в Потсдам. Его видели и узнали торговцы. Затем он, вероятно, свернул в лес и поехал домой, в свою болотную нору. Ну, что ты об этом думаешь?
– Но курфюрст? Как он обо всем узнал?
– Я уже говорил тебе, что мы ночевали в Потсдаме, а утром там охотились. Потом к нам подлетел всадник на взмыленной кляче и давай орать визгливо, как если бы гору мышей облили кипятком: «Справедливости! Совершено насилие! Великий курфюрст!»
– Курфюрст разговаривал с торговцем лично?
– Нет, общение с дураками вгоняет его в дрожь. По дороге писарь составил по его заявлению протокол. Затем курфюрст приказал направить фогта из Потсдама в Зиатц, и птица была найдена в своем гнезде.
– Торговец, я полагаю, иудей?
– Не думаю. Маркграф хочет завтра сам его допросить. Торговец родом из Хоен-Зиатца. Вот такие дела, Уилкин. Ох, каша заварится! Гётц имеет репутацию человека чести. Если даже он не сумел устоять, представляешь, какие причитания опять раздадутся о несправедливости, чинимой дворянством?
– Если бы только фон Бредов повел себя по-умному! А то частенько получается, что чем больше он говорит, тем больше сам себе нравится, а чем больше он сам себе нравится, тем меньше следит за языком. В итоге, если ты достаточно умен, его можно заставить говорить так, как тебе надо. Главное – просто слушать его с восхищением и время от времени вторить ему.
– С нашей стороны было бы неразумно давать ему возможность говорить глупости, – добавил Оттерштедт. – Он может наговорить лишнего и натворить тех еще дел. Вообще, если бы не его доброе имя, он, конечно, заслуживал бы близкого знакомства с палачом. Но случись так, клянусь адом и раем, весь Хафельланд закипит и заполыхает!
– Может, это и не настолько ужасно?
В этот момент дверь, ведущая во внутренние помещения, открылась, и показался камергер:
– Тайный советник фон Линденберг, вас ожидают!
Курфюрст стоял перед письменным столом. Это был красивый молодой человек, и богатое платье, сшитое по фигуре, лишь подчеркивало его благородство. В руках он держал развернутый лист пергамента – было похоже, что этот документ он разворачивал и читал не первый раз. Сворачивая свиток, юноша поцеловал его.
– Во имя благословенного духа моего отца! Я обещаю это исполнить и сдержу слово!
Он несколько раз прошелся по комнате, громко повторяя только что прочитанное: «Ты не укрепишь свой княжеский престол лучше, как только помогая угнетенным, не прощая богатым обид, которые они наносят бедным, и воздавая всем по справедливости» [82].
– Возвышенные слова великого правителя! – проговорил тайный советник, прижимая к груди шляпу и низко кланяясь. Казалось, что его поклон скорее был адресован лежащему на столе пергаменту, чем курфюрсту, устроившемуся в кресле.
– Слова больше не нужны, приходит время для дел. Ты доверяешь мне, Линденберг?
– Приходит время? Ваша милость, я думаю, что вы уже начали эти дела.
– О, они простираются передо мной, как пустыня, нет, скорее, как горный хребет. Когда я взбираюсь на самую высокую вершину, оказывается, что это был просто холм, перед которым тянутся бесконечные новые цепи гор, скалы и нагорья. Кто проведет меня прямым путем через эти ущелья, запутанные, как клубки змей?
– Вы пройдете их сами! Отец вашего отца звался за свою мощь Ахиллесом. Ваш отец, Иоганн, звался Цицероном, потому что мудрая речь лилась из его уст, подобно меду. Так и вы будете, благодаря мудрости и опыту, носить имя Нестор [83] и не станете нуждаться в руководстве, но поведете других.
– Я еще молод, но очень хочу этого, Линденберг, я очень хочу! Завещание моего отца укрепляет меня; но каждый раз, когда я перечитываю его и эти медовые слова льются на мое сердце, подобно бальзаму, то впадаю в новые сомнения. Они подобны твердым скалам, которые преграждают путь лодочнику. О Всемогущий Бог, я должен так много сделать, и в то же время я всего лишь человек. Прочти! Прочти еще раз этот драгоценный документ, написанный мудрейшим, величайшим, благороднейшим человеком своего века.
– Прочитать, милостивый господин? Я знаю его наизусть. Позвольте мне прикоснуться губами к этому священному пергаменту в знак того, что я буду верно охранять заветы вашего отца, пока мне хватит сил.
– Поцелуй именно эту часть записи.
– Разве не все слова здесь равноценны? «Не забудь, мой сын, держать дворянство в узде, ибо его высокомерие приносит больше всего зла. Наказывай их, если они нарушают законы, и пусть каждый из них, кем бы он ни был, не жалуется безосновательно». Великий, благословенный Иоганн! Какие весомые слова!
– Это не может касаться тебя! Ты не такой, как другие. Посиди немного со мной. Мне так радостно, Линденберг, что я нашел среди этих полулюдей настоящего человека, которому я могу рассказать, что у меня на душе, и который поймет, о чем я говорю.
– Ваша милость, я слышал, что вы ожидаете прибытия аббата Триттхайма, и, насколько я понимаю…
– Об этом позже.
– Если бы мы только могли оставить
