дело до суда. Если будет угодно моему курфюрсту, я с удовольствием возьму на себя посредническую деятельность.
– Я схватил врага за глотку и теперь хочу посмотреть ему в глаза! – с гневом воскликнул курфюрст. – Завтра нарушителя привезут в Берлин, и я буду его судить. Линденберг, ты утверждаешь, что знаешь наизусть завещание моего отца, но мне кажется, что ты уже забыл его содержание. Так‑то ты истолковываешь слова: «Ты не укрепишь свой княжеский престол лучше, как только помогая угнетенным, не прощая богатым обид, которые они наносят бедным, и воздавая всем по справедливости». Я не хочу прощать богачей, я хочу дать всем равные права! Если он виноват, то ради блага моей страны, ради всех святых, ради Господа Всевышнего я сделаю все, чтобы наказать тех, кто хочет встать между мной и моим долгом.
Тайный советник никогда еще не видел своего господина в таком гневе. Даже Иоганн Цицерон в то время, когда он приказал срыть пятнадцать замков баронов-разбойников, когда лично судил тех, кого считал виновными, когда направил топор палача против мятежников в городе Стендале, даже он не был настолько ужасен, как сейчас его сын. А ведь тот едва успел превратиться из юноши в мужчину. Что же будет с ним в будущем!
Курфюрст мог заметить, какое впечатление на его любимца произвела произнесенная им речь. Он снова сел и любезным жестом пригласил Линденберга сесть рядом с собой.
– Я могу понять, насколько тебе больно, ведь они все одной с тобой крови и положения. А меня все это больше не огорчает, поскольку я – их повелитель. Как я должен ощущать себя перед своим рыцарством, перед императором и империей?! Я должен стоять за их честь и знать, что их одинаково уважают во Франконии и в Саксонии, в Швеции, в Вестфалии и на Рейне. И я должен знать, что на них не указывают насмешливо пальцем, говоря о том, что наши рыцари ночью ломают загоны и воруют баранов, волов и гусей. Чтобы мне не краснеть и не скорбеть, я должен сейчас начать отделять зерна от плевел. Если этот человек хоть раз поддался искушению, мне его очень жаль. Я могу его только оплакать. Его наказание будет иметь совсем другой эффект, не тот, которого ты опасаешься. Люди подумают, что если даже долгая и безупречная жизнь не защищает от наказания за преступление, то каждый должен ежедневно молиться и ежечасно следить за собой, чтобы его не настигло зло в неурочный час, когда греховные желания способны разрушить мысли и труды многих лет.
Господин фон Линденберг, казалось, снова обрел прежнее спокойствие.
– Доводы вашей милости убедили меня. Не иначе как сам Сатана соблазнил этого человека. Мощь силы сатанинской в прошлое воскресенье описал в своей проповеди наш высокоученый придворный капеллан. Было настолько страшно, что у нас волосы дыбом встали. Что касается заявления торговца, то здесь ничего нельзя сказать наверняка, поскольку он был ослеплен страхом и потрясением. Мне кажется, что в этом деле задействованы потусторонние силы. Может, стоит передать дело в вольный суд? [84] Эти суды являются, как известно, носителями древнего знания, и все эти таинственные события получат должное объяснение. Кроме того, решения такого суда и исполнение его приговоров до сих пор обладают огромной властью над людьми. Как только приговор приводят в исполнение, никто уже не спрашивает, почему решение было именно таким. Если бы однажды утром труп Готтфрида с отрубленной головой нашли на каком‑нибудь мосту, и если бы при этом было сказано, что он изгнан и проклят, а вину искупил с помощью «железной девы», то ваша милость была бы избавлена от всех дурных последствий.
– Тайный суд! – воскликнул Иоахим. – Господь с тобой! То, что я совершаю, не должно бояться солнечного света. Я могу в любой момент объявить людям о своем решении. Ты находишь в себе возможность шутить в той ситуации, когда моя душа трепещет.
– Откровенно говоря, я хочу признаться, что предмет разговора меня несколько смутил. Я полагал, что мой господин вызвал меня на совет по достаточно важному делу, а он занимается всего лишь жалким уличным грабежом. Я представлял себе более грандиозные задачи, отвечающие желаниям вашего отца. Они касаются чести вашего рода. Кайзер требует, чтобы каждый курфюрст основал в своих землях университет. Эта задача решалась уже на протяжении двух поколений. Ваш отец оставил на это деньги…
– Ты сомневаешься, что я смогу использовать их правильно?
– Пусть защитят меня небеса от такого преступления! Но я не понимаю, как может дух моего курфюрста, наполненный этой великой задачей, отвлекаться на вещи, которые можно оставить советникам и слугам.
– Вот, посмотри сюда! – воскликнул Иоахим, вытаскивая кипы бумаг и связки пергамента из ящиков письменного стола. – Вот здесь течет Одер, здесь находится Франкфурт, здесь не хватает дома коллегий. Строительство начнется в следующем году. В этом футляре лежит папская булла, а вот – грамота императора, которую получил мой отец. Эта пачка – моя переписка с учеными в Базеле, Страсбурге, Лейпциге… Но ты снова улыбаешься?
– Мои недостойные уста так мало способны выразить из того, чем наполнена моя душа! Я не такой ученый, как мой курфюрст, но будь я таковым, не стал бы заниматься никакими другими делами. Рискуя вызвать неудовольствие вашей милости, скажу прямо, поскольку это мой долг как члена вашего тайного совета: когда душа наполнена каким‑то замыслом, она должна посвящать ему все силы. Как долго наша марка оставалась без университета! А все только потому, что ваш прославленный отец был отягощен многими мелкими обязанностями. Но ведь его приближенные вполне были в состоянии позаботиться о состоянии здешних дорог, об их безопасности, о том, вовремя ли платятся таможенные пошлины, правильно ли варится пиво. Но на страже духовного благополучия нашего народа может находиться лишь один человек, способный выполнять это священное дело. Каждый момент, который используется им для других занятий, является грабежом.
– Курфюрст должен во все вникать сам!
– И все же курфюрст – всего лишь человек. Беря все на себя, ничего не оставляя своим соратникам, он часто упускает самое главное. Так получилось, что Саксония нас опередила, основав Виттенберг, а мы все еще строим Франкфурт.
– Мой Франкфурт превзойдет Виттенберг!
– Но от нас уже ускользнул великий ученый – доктор Симон Писторис [85]. Пока что он остается в Лейпциге, но только лишь потому, что в Виттенберг переехал его оппонент – доктор Поллициус. Для нас потерян этот столп мудрости, который один только и поддерживал университет – человек, слывущий лучшим врачом Германии.
– Да
