Гитте! Что ж, теперь я тоже хотел бы его увидеть.
– Постой, Гётц, сейчас его перевязывают. Он так жалобно кричит! Ему нет дела до окружающего мира – так сказал старый Хильдебранд. Ах, что же с ним будет? Я имею в виду, если он выживет. Он не сможет ни скакать на коне, ни танцевать. Помнишь, как он танцевал на балу в Плессове – он и Ева? Они были еще совсем детьми, но люди говорили, что это было великолепно. Похоже, Гётц, наш и его род оказались среди побежденных… Тех, кто из Хоен-Зиатца, кто когда‑то мог тягаться с кузенами из Фризака, теперь нет. Вот и Ханс Йохем уже никогда не станет рыцарем. А кем он тогда станет? Придется отправить его в монастырь! Боже! Боже! У меня этого и в мыслях не было! Я всегда думала, что Ханс Юрген ни на что не годен. Но его кузен…
– И у меня в мыслях такого не было! – перебил ее Готтфрид. – Отец Ханса Йохема никогда не любил священников, да и я их тоже терпеть не могу. У парня крепкие ноги, так пусть сам выбирает свой путь.
– А знаешь, что мне не нравится, Гётц? – Госпожа Бригитта огляделась, чтобы удостовериться, что все слуги, включая Каспара, вышли из помещения. Поняв, что они одни, она продолжила: – Что‑то происходит между Евой и Хансом Юргеном. Раньше они все время поддразнивали друг друга, но последние несколько дней отношения между ними изменились.
– Детские шалости!
– Ты прав, они пока еще дети. Но представь себе: Агнес – тихая девочка, а она сама не своя от Ханса Йохема. Ухаживала за ним, как за братом, прибежала раньше всех, как только мы услышали о несчастье, и принесла ему напиться воды. Прежде чем кто‑то что‑то сообразил, она наложила на его раны влажные повязки. Мой бог, возможно, я всего и не знаю о ее чувствах! Из этого может получиться лишь одно несчастье. Как ты думаешь, может быть, пошлем девочек в Шпандов? Причем чем скорее, тем лучше…
Горький зельцер, похоже, оказал на рыцаря умиротворяющее действие. Он вздохнул так глубоко и тяжело, как будто именно сейчас ему удалось почерпнуть самые важные воспоминания из колодца своей души. Хлопнув широкими ладонями по коленям, он сказал:
– Точно говорю тебе, Бригитта, из этого не выйдет ничего, кроме несчастья! И все только потому, что люди всегда хотят сделать все по-своему. Добрый Господь, должно быть, знает, почему он поступает именно так, а не иначе. Но нет же, людям вечно надо все исправить, подчистить, изменить так, как они сами считают правильным… И что из этого выходит?!
Госпожа Бригитта с сомнением смотрела на супруга, поскольку уж от него‑то она не ожидала подобных рассуждений. Ощущение было такое, словно кто‑то нашептывает ему в уши нужные слова.
– В Берлине наши барышни заговорят по-латыни, а юноши станут смотреть на звезды сквозь очки. Из империи пришлют ученого, знатока латыни, – он будет давать придворным уроки, а потом они захотят показать свои знания, разыграв какую‑нибудь комедию. Захотят – пусть себе учатся. Но я на это смотреть не намерен. Даже на ландтаг больше выезжать не стану.
Супруга одобрила это решение:
– Действительно, что тебе там делать, Гётц! Ты и так пропустил охоту на цапель и на гусей, которых следовало запасти ко Дню святого Мартина.
– Знаешь, о чем там сейчас толкуют? Бригитта, ты не поверишь! Я сам себя спрашиваю: неужели у нас недостаточно судов и правосудия в стране? Они планируют открыть в Берлине верховный суд для всех марок. Разве Имперская судебная палата не является уже достаточным наказанием для дворянина, который имел несчастье искать там справедливости? Так нет же, нам теперь еще нужно дополнительное бедствие! Там поставят две скамьи, на одну усядутся дворяне, а на другую ученые, и будут там все судить да решать дела по своему усмотрению.
– Из этого получится ерунда! – сказала фрау фон Бредова. – Кормушка для адвокатов, судебные процессы, которые съедят все имущество дворянина – его дома и владения. Впрочем, для некоторых желторотых господ чем больше написано и чем запутаннее, тем лучше. Все и так знают, что справедливо, а что нет, не так ли, Гётц? Слава богу, мы не имеем никакого отношения к судам.
– Ты так думаешь? Кунц Редер много лет назад осушил озеро и стал на его месте возделывать поля. А крестьяне из Кица утверждают, что у них было данное предком Редера право на вылов рыбы в этом озере. И что теперь, не ловить же им рыбу в поле?! Можно было бы объяснить им, что нет озера – нет и права. Но какое решение вынес ландтаг? Сначала выступил оратор, который сказал, что в качестве возмещения ущерба крестьяне имеют право ловить на поле лягушек и препятствовать им в этом нельзя. И что ты думаешь? Прошло еще какое‑то время, и крестьяне выиграли дело! Получили компенсацию! Это было, как гром среди ясного неба. Беда приходит, если дворяне не держатся друг за друга.
– Не мучай себя понапрасну всякими мыслями, Гётц. Лесник рассказывал, что он вчера выследил барсука, а нам в хозяйстве нужен барсучий жир. Давай-ка после обеда ты выкинешь все эти заботы из головы и поскачешь к его норе. Свежий воздух для тебя очень полезен. Созови охотников и не забудь наполнить доверху корзины и бутылки.
– Бригитта, – проговорил господин Готтфрид, вставая и потягиваясь, – хотел бы я сам быть барсуком, залезть в нору и спать всю зиму, ничего не видеть и не слышать. Потому что в мире больше нет ничего разумного.
Благородная госпожа фон Бредова прислушалась – похоже, караульный подал сигнал… К чему бы это?
– Гётц, я должна сказать тебе еще кое-что. Прошлой ночью здесь был господин фон Линденберг. Мне это кажется странным, но, поскольку мы ничего не можем с этим поделать, вероятно, разумнее будет притвориться, что нас это совершенно не взволновало.
Хозяин замка был с этим вполне согласен, тем более что он действительно не знал ничего такого, чего не должен был бы знать, а чего человек не знает, то и не может его взволновать. Впрочем, Готтфрид был вообще не любопытен и искренне считал, что многие знания для человека вредны. Так что сейчас его интересовала всего одна вещь: он хотел бы понять, почему на своем месте не висит его кольчужная рубаха, почему отсутствуют латные рукавицы и куда подевалась его любимая стеганая кожаная шапка. Фон Бредов был человеком, любившим порядок, точнее, то, что он понимал под этим словом.
