за руку:
– Юнкер, оставьте его, он уже наказан. Тот, кто бьет слишком сильно, отбивает собственную руку.
Глава двенадцатая
Пробуждение
– Между полуночью и первым петушиным криком перед воротами в Хоен-Зиатц раздалось лошадиное ржание, как будто животное требовало, чтобы его впустили, – рассказывал слуга Каспар. – Когда караульный выглянул, он увидел кошмарного призрачного коня, который рыл копытом песок. Испугавшись, караульный быстро захлопнул смотровое окошко и больше уже не выглядывал, но ржание еще долго разносилось окрест. По болотистому лугу всю ночь метались какие‑то всполохи, а утром, когда сквозь разорванные облака взошло кроваво-красное солнце и поднялся ветер, вокруг замка стали кружить большие стаи ворон. Они не пугались людей, а снова и снова садились на фронтоны и коньки крыш. А еще вендская девушка, Лиза из Гютергоца, шедшая из Голица, всю дорогу слышала кудахтанье призрачной курицы, которая будто указывала ей дорогу. В последний раз эти звуки раздались рядом с замком. Потом все стихло. Вот поэтому я и думаю, – завершил Каспар свое повествование об ужасах минувшей ночи, – вот я и думаю, моя госпожа, не так уж и плохо, что сегодня те самые штаны находятся вне стен замка.
– Это почему же?
– Если все эти знамения не касаются какого‑то отдельного человека, то, скорее всего, они имеют отношение ко всем. Я не такой, как наш Рупрехт, но коли уж дано так много знаков одновременно, то только плохой христианин не прислушается к подобному предупреждению.
Своими словами Каспар сформулировал ту мысль, которая читалась на лицах обитателей замка. Последовала пауза. Молчала и госпожа фон Бредова. Наконец она проговорила:
– Каспар, ты правильно рассуждаешь, но хозяин…
– Надвигается буря.
– Мне не нравится, когда такое говорят при девочках. Ведь он – их отец. – Госпожа фон Бредова редко говорила со слугами настолько доверительно, но Каспар был не только старый слуга, а еще и преданный оруженосец ее супруга. – Да и приемным детям нехорошо слышать подобные речи.
– Они оба все еще не вернулись.
– Я хотела бы поговорить с супругом сама.
– Нет, госпожа, ни в коем случае! Сегодня воскресенье, вы могли бы съездить в церковь в город Ферч. Вас дома не будет, а разговор с хозяином я возьму на себя. Он больше не дерется, как раньше – с годами стал намного сдержаннее. Поезжайте в церковь, милостивая госпожа, вместе с барышнями. Я все возьму на себя.
Но Бригитта продолжала сомневаться, что подобный план поможет что‑то решить.
– Беда никогда не приходит одна, это уж точно, – проговорил Каспар. – Если наш господин оденется, ему захочется куда‑нибудь выехать, и кто знает, что с ним может произойти. Я считаю, за бедой ходить не надо, она сама прибежит. Если кто‑то может избежать несчастий, но ничего для этого не делает, тот сам во всем виноват.
– Разве Рупрехт все еще не вернулся?
Ева покачала головой.
– Я же говорила тебе, мама, они заблудятся.
– Глупая девочка, только попробуй заплакать! Как ты выглядишь?! Приведи себя в порядок и жди! Вы тут все ни на что не годитесь! Собирайся, поедешь в церковь. Кто там рыдает?
В ворота замка вошла Агнес, ее сопровождало несколько человек из деревни. На поводу они вели вспотевшую, покрытую пылью и пеной верховую лошадь, ее упряжь находилась в полном беспорядке. Было видно, что животное уже давно бегает без хозяина и никто за ним не следит. Это была лошадь Ханса Йохема.
Девушка опустилась на камень, лежащий у стены, и, закрыв руками бледное лицо, тихонько заплакала:
– Я так и знала!
Обитатели замка опустили глаза. Похоже, что лошадь сбросила своего седока.
– Это был вовсе не призрачный конь! Это был его конь, – всхлипывала девушка. – Если бы его сразу впустили и во всем разобрались, мы бы могли его спасти.
– Где Ханс Йохем?! Где Петер Мельхиор?! – вскричала Бригитта.
Ответа не последовало.
– Получается, – проговорила госпожа фон Бредова, немного успокоившись, – они сопровождали господ до переправы. Значит, они еще просто не успели вернуться.
– Они никогда не вернутся, – рыдала Агнес.
– Не морочь мне голову, девочка! Если с ним что‑то случилось, остальные не могли бросить его в беде. Я меньше всего беспокоюсь о Хансе Юргене и Хансе Йохеме – сорняки живучи. – И все же тон, которым она это произнесла, не был обычным спокойным тоном госпожи фон Бредовой. Она с трудом сохраняла видимое спокойствие. Так хватаются за поручни корабля, когда кругом бушует море.
В этот момент на верхнем этаже хлопнула рама окна, и раздался вопль, который слышали даже в деревне:
– Разрази меня гром! Каспар! Бригитта! Где мои штаны?!
– Сейчас, сейчас, Гётц! – прокричала госпожа в ответ.
И вот уже она и Каспар несутся вверх по лестнице. Добежав, она бросила на слугу умоляющий взгляд. Но он ответил ей лишь угрюмым кивком. Затем Каспар остановился и поправил что‑то на спине под одеждой.
– Я тут кое-что подложил под рубаху, вот теперь можно и потерпеть, – пробормотал он.
В комнату Каспар заходить не спешил. Надо сказать, что и по лестнице он поднимался намного медленнее госпожи, а свои мысли предпочел изложить с похвальной основательностью и неторопливостью:
– На днях я рассказал декану на исповеди о моем методе. Он сказал, что это тоже грех, что это против Святого Духа. Каждый должен быть правдивым, даже если это касается его личной кожи и волос. В какой бы жизненной ситуации ни находился человек, он не должен прибегать к неправде. Между тем я прятал под одежду фризовую [71] юбку моей Лизы, что, безусловно, было нечестно, поскольку господин пребывал в уверенности, что под одеждой – лишь я сам. Тогда я поклялся, что не буду делать так снова. Но фриз – это фриз, а собственная кожа – это собственная кожа. И теперь меня очень интересует, посчитает ли декан грехом то, что я подложил под одежду кусок старой овчины. Я так думаю, что Святому Духу вообще не интересно, бьют вас или нет. Господин или глава семьи раздает тумаки, а слуга или сын их получают, и третья сторона не имеет к этому никакого отношения. Но если я скажу декану, он найдет грех в том, что я в принципе об этом размышлял. В общем, было бы лучше, чтобы священников и исповедей не было вообще. Побои – это всего лишь побои. Они как дождь, который промочит до нитки, а потом, глядишь, ты снова обсох. От этого никто еще не умирал. Когда тебя бьют, всегда надо подумать, за что именно бьют, и с какой силой, и как
