колокола?
В монастыре зазвенел колокол, призывающий к ранней мессе. Рупрехт молитвенно сложил руки; Ханс Юрген невольно последовал его примеру. Через некоторое время над водой поплыли звуки песнопений.
Услышав их, Рупрехт проговорил:
– Признаюсь, еще миг назад я считал, что слегка заблудился, и не очень хорошо понимал, куда нам идти дальше, но сейчас я все понял. Идемте! Ах, только представьте, что испытывали те, кто много лет назад забредал в эту глушь. Здесь не было ни света, ни колоколов, ни пения!
– Говорят, это был первый монастырь, построенный в наших краях.
Рупрехт кивнул:
– Наверное, ужасно было жить в стране, где дьявол без всяких помех вершит свои дела. А вокруг простираются лишь леса да болота с медведями и язычниками. Как можно было пройти сквозь тьму кобольдов и русалок в том краю, где никто еще не имел небесного покровителя? Даже сейчас нечистая сила все еще встречается, и духовенство никак не может ее искоренить.
Ханс Юрген заметил, что подобное происходит из-за того, что монахи стали не так строго соблюдать монастырский устав, как прежде.
– Они любят вкусно поесть и побездельничать. Это не страшно, ведь у них есть колокола. Не было бы колоколов, силы зла давно одержали бы верх. То, что именно здесь основали монастырь, стало добрым делом. Братии это стоило тяжелого труда, а еще было пролито много человеческой крови. Там, недалеко от Намица, венды убили аббата Зеебальда. До сих пор сохранился ствол того дерева, на котором он пытался от них спастись. Сначала его хотели стряхнуть, но он так вцепился в ветки, что дерево пришлось спилить. Аббата забили, хотя братия предлагала язычникам выкуп за него. Мир его душе! Снискала ли она его, я не знаю. Люди вокруг рассказывают все не так, как оно написано в церковных книгах. Не раз его встречали в сумерках сидящим на пне, а когда его окликали, он стремглав уносился в лес.
Ханс Юрген сказал, что слышал только о благочестивой жизни аббата Зеебальда, который принял мученическую смерть за то, что не брезговал ходить по самым бедным крестьянским хижинам, обращая их обитателей в христианскую веру.
Рупрехт поморщился:
– Не следует, наверное, говорить об этом здесь, но крестьяне считают, что в деле спасения душ он, вероятно, больше заботился о женщинах, чем о мужчинах. Однажды аббат пришел в дом рыбака в Намице. Его молодая жена пекла хлеб. Она так испугалась нежданного гостя, что спряталась под квашню. Аббат не заметил ее и решил дождаться возвращения хозяйки, сев ровнехонько на ту самую квашню, под которой пряталась перепуганная женщина. Тем временем дочка рыбака бросилась в поле за отцом. Подбежав к нему, она закричала: «Отец! Отец! Аббат сидит на матери». Все, кто был в поле, кинулись к дому рыбака, поклявшись, что аббат не уйдет от них живым. Когда тот услыхал, что приближается враждебно настроенная толпа, да еще с вилами и косами, он опрометью кинулся со двора и попытался спрятаться в лесу. Толпа последовала за ним, а так как он не мог из-за лишнего веса долго бежать, ему пришлось вскарабкаться на старый вяз. Так и возникла эта история. Все монахи были так напуганы дикой яростью язычников, что решили незамедлительно покинуть монастырь. Так бы они и ушли, если бы им, так же как и Вуссо, не явился святой Иоанн.
Тем временем путники достигли конца топи. Они все еще брели по щиколотку в воде, но опасность провалиться в трясину уже миновала. Лес, растущий вокруг монастыря, принял их под свою сень, обступив со всех сторон стройными соснами и раскидистыми дубами.
Ханс Юрген, конечно, слышал о своем предке Вуссо, но он мало обращал внимания на то, что про него рассказывали. И только здесь, в торжественных лесных чертогах, подрагивающих от утреннего ветерка, эти рассказы зазвучали совершенно иначе.
– Вуссо был жестоким язычником, который жаждал крови людей, несущих чужой обычай и чужого бога в землю его отцов, – рассказывал тем временем Рупрехт. – Но он часто вынужден был подчиняться силе, когда просто не мог больше сопротивляться. Однако столь же часто, как только появлялась такая возможность, он трубил в гигантский турий рог, созывая старых друзей и единомышленников. Они срывали распятия, разрушали и сжигали часовни, сбрасывая с себя то, что они считали позорным ярмом. Даже когда в Нордмарке [67] прочно установилась власть саксов и он вынужден был служить сыновьям Альбрехта Медведя, в душе его сохранялась огромная обида. Однажды он отправился на охоту с маркграфом Оттоном [68]. Так случилось, что попали они в дикие места, где Оттон еще ни разу не был. На это Вуссо и рассчитывал. Лукавый внушил ему мысль заманить маркграфа подальше от слуг и убить его там, где никто ничего не увидит, а потом и следа не найдет. Тогда все вернется на круги своя, ведь в христианстве нет ничего хорошего, раз оно внушает людям недовольство тем, как жили их предки. Те, кто насыщался желудями и орехами, захотели есть хлеб; кто не считал для себя зазорным переночевать на гнилой соломенной подстилке, захотел спать в постелях и переселиться из пещер и хижин в дома и замки. Так Вуссо уговаривал себя, оправдывая свои черные замыслы. Даже этот язычник – а он оставался в душе язычником, несмотря на то что прошел обряд крещения, – чувствовал себя неспокойно. Дело в том, что маркграф Оттон очень его любил и полностью ему доверял. Тогда эта часть леса выглядела совсем не так, как сейчас. Там, где теперь устремляются в небесную синеву стройные ели, была непроходимая чаща, где теснившиеся дубы, вязы и буки вели войну за оставшиеся солнечные лучи. Под ногами гнили упавшие древесные стволы, а под ними, там, куда не заглядывал ни один луч света, копошились черви, жабы и змеи. В том месте, где заканчивался лес, начиналась пустошь, поросшая кустами дрока и можжевельника. А где она обрывалась, начинались такие заросли диких растений, в которых могли обитать лишь лоси. Сквозь листья не пробивался солнечный свет, а в теплой влажной дымке вился рой ядовитых мошек. Любой, кто заблудился бы здесь и не утонул сразу в болоте, непременно застрял бы в непроходимых колючих дебрях и умер страшной смертью от голода и укусов насекомых. Проступавшая из земли вода не отражала ни солнца, ни звезд, ни голубого неба. В ней плавали поваленные деревья, покрытые густым мхом и лишайниками, да попадались время от времени островки, над которыми поднималось марево от разлагающихся растений. На верхушки деревьев взбирались рыси,
