случилось дальше с предком Ханса Юргена? Наказал ли его маркграф?
– Вуссо, – продолжил старый слуга, – наказал себя сам. Сначала он вовсе пропал, и долгое время никто не знал, где его искать. Он же, в помрачении рассудка, бродил по лесам и вересковым пустошам. Стоило ему упасть от изнеможения, как он слышал лай собак и звуки охотничьего рога. Будучи безумным, Вуссо решил, что превратился в оленя, того самого, который был побежден маркграфом. Теперь за ним гонятся охотники под предводительством святого Иоанна. Они хотят поймать последнего гигантского оленя в этих местах, за которого правитель назначил огромную награду. Вуссо питался корешками и травой, пил воду из ручья и пасся в непроходимых зарослях. Он вскакивал, когда ему снилось, что его пронзают копья и стрелы, стонал от боли и жаждал, чтобы наконец пришел его последний час. Безумие и обреченность все больше овладевали душой, в которой уже не осталось ничего человеческого. Но однажды ночью Вуссо снова увидел косматого человека с наброшенной на плечи шкурой. «Своим умопомрачением ты почти искупил вину за те преступные замыслы, которые вынашивал, но для полного искупления даже этого недостаточно, – сказал он. – Ты был животным и следовал своим инстинктам. Теперь стань вновь человеком и раскайся, имея свободу воли. Только пожертвовав собой, ты полностью очистишься от вины». Когда несчастный вскочил на ноги, святой Иоанн уже исчез, но недалеко от себя Вуссо увидел гигантского оленя, пришедшего на утренний водопой. Остатки сна мгновенно улетучились, безумие спало, как пелена, и к нему пришло понимание, что он должен убить этого оленя. Это была его обязанность, этого желал Господь, которому отныне была посвящена его жизнь. Олень успел скрыться, но никто, как Вуссо, не знал настолько хорошо все лесные овраги, крутые берега озер, обрывы, не разбирался в следах, оставленных в чаще дикими зверями. И в конце концов он загнал оленя в такое место, откуда тот не мог убежать. Он повернулся в его сторону и замер. В глазах его не было ярости затравленного зверя, который готов дорого отдать жизнь в последней отчаянной борьбе. Умное животное словно знало свою судьбу. Оно стояло перед Вуссо не как непримиримый враг, а как жертва, ожидающая смертельного удара. Охотника, который наконец после долгого преследования увидел зверя так близко, охватило странное чувство. Олень с огромными раскидистыми рогами выглядел величественно, как царь леса, в его глазах светился разум, он был похож на седобородого старца, на призрак из другого мира. У Вуссо быстро забилось сердце и задрожали пальцы, сжимающие дротик. Он прочел осуждение в глазах животного: «За что ты хочешь меня убить? Я и так обречен, – словно говорил олень. – Если ты убьешь меня, тем самым убьешь и себя. Я не хочу больше жить – ведь я последний в своем роду и брожу, как призрак, наступая на курганы тех, кто жил когда‑то вместе со мной и кому принадлежали леса, луга и синяя вода. Теперь они принадлежат другим, тем, кто нас ненавидит. Они нарушают покой лесов, лугов, источников, вторгаясь в первоначальный замысел Создателя. Разве я – это не ты? Для вас все еще родные те земли, где чужеземцы расчищают леса, дарившие вам тень и прохладу; где сжигают ваших идолов, защищавших вас и перед которыми вы молились; где раскапывают курганы ваших предков; где строят башни высотой до небес, когда‑то свободных; где воздвигают распятия, чтобы мы с трепетом и ужасом думали о муках и наказании, вместо того чтобы в радости пить из чаши в честь наших старых богов! Ведь это все еще ваша земля и ваша родина, где чужой язык вытеснил тот, на котором говорили ваши отцы и на котором вы начинали лепетать в детстве! Можете ли вы испытывать радость там, где на вас и ваших братьев смотрят как на низших существ, живущих только из милости? А ведь вы были свободны, как птицы в небе, как рыба в воде, как звери в лесу! Если ты хочешь убить свою суть, если хочешь подчинения и рабства, хочешь стать чужакам слугой, помогай им искоренять и уничтожать то, что было тебе дорого. Помогай им клеветать и лгать, уничтожая прежнюю свободу! Помогай возделывать землю ваших отцов, которая стала теперь их землей, разоряй могилы, сжигай святилища и метни смертоносный дротик в мою грудь, но дай мне еще раз вдохнуть воздух свободы, еще раз взглянуть на зеленый лес и синее небо, а потом убей меня и тем самым себя самого». Вуссо зажмурил глаза и метнул дротик. Он надеялся, что косматый святой опять не даст совершиться убийству, но услышал лишь свист воздуха и звук разрываемой плоти. Гордый олень пал на землю. Деревья в ужасе закачали ветвями. Вуссо не смог вынести последнего взгляда животного – ему почудилось, что он смотрит не на него, а на себя. Охотник рухнул на землю рядом со своей жертвой, но не от раны, а в приступе лихорадки.
Когда Вуссо выздоровел, он уже не мог ходить ни в лес, ни по двору, ни на прогулки с маркграфом. Его душа умерла для этого мира, и он славил Господа за такие перемены. Накинув на обнаженное тело власяницу, он отправился к цистерцианцам в монастырь Ленин. Братия часто слышала, как он бормочет очень странные молитвы, которые заставляли содрогаться других монахов. Было в них что‑то языческое, и Вуссо обращался в них не к святым, не к Богу Сыну, не к Пресвятой Богородице – он осмеливался молиться самому Богу Отцу, сотворившему небо и землю. И это тот, кто всего несколько лет тому назад был идолопоклонником! Самые благочестивые монахи содрогались от такой самонадеянности. Но он взывал к Господу Всемогущему, вопрошая, прав ли он или согрешил тем, что оставил свой народ и старую веру ради веры новой, которую оказался не в состоянии принять, хотя вера эта всемогуща, как буря, которая гонит стаи птиц и поднимает бушующие волны. Она же милостива и милосердна, как попутный ветер и тепла, как солнце, которое пробуждает листья на деревьях и семена в земле. Господь, сидящий на небе среди ангелов, точно знает, как будет выглядеть мир: останутся ли на земле леса или превратятся в города. Услышав такие речи, монахи решили, что он снова впал в прежнее состояние помрачения, и стали его избегать. Так он и умер через несколько лет на ступенях хоров, обхватив руками ствол дуба, под которым когда‑то спал маркграф. Маркграф Оттон отдал шкуру и голову последнего гигантского оленя на вечную память потомкам
