тебе сообщить об этом на исповеди. Но бывает, что ты часто и сам не знаешь, за что получил. А священник возьмет и опишет справедливость каждого полученного тобой тумака, и то, что прежде не имело значения, теперь становится крайне важным. Вечная проклятая история!
Госпожа фон Бредова осторожно толкнула дверь в комнату супруга. Открывшийся вид не предвещал ничего хорошего. Господин Готтфрид вскочил с постели и, потягиваясь, раскинул руки в стороны так далеко, как только смог. Рот его, в свою очередь, раскрылся так широко, как это было возможно, поскольку именно в эту минуту его одолела зевота. Перед ним плавало в воздухе густое облако перьев. Дело в том, что одеяло, которым он укрывался во время сна, вмещало в себя перья как минимум трех гусиных стай. Набитые в голубой шерстяной мешок, они разлетались из него при любом резком движении, с течением времени мало-помалу рассыпаясь в пыль. Впрочем, сейчас это зрелище не казалось госпоже таким уж неприятным, ведь Готтфрид стоял так, что кровать его служила естественным барьером между ней и супругом. Заняв позицию у двери, Бригитта тем самым исключила возможность близкого контакта, даже если ему бы пришло в голову ответить действием на ее пожелание доброго утра. Пока надо было лишь прояснить обстановку и подготовиться к поспешному отступлению, если оно понадобится.
– Хвала Господу, Гётц, ты проснулся!
– Да!
– Отлично, муженек, твой утренний суп уже кипит на плите.
Но рыцарь не отреагировал на сказанное. Рот он открыл лишь для того, чтобы спросить:
– Где они?
– Разве они еще не здесь? Подожди, милый, мы сейчас принесем.
Лоб господина Готтфрида наморщился. Взгляд совершенно трезвых глаз не предвещал ничего хорошего.
– Бригитта, где они на этот раз?
– Мой возлюбленный супруг, разве ты забыл, как раздевался? Ты повесил их на спинку скамьи. Ветер вчера распахнул окно. Когда я это увидела, очень испугалась, ведь ты мог простудиться, но Каспар меня не пустил в комнату. Потом пришла кошка, она перепрыгнула через скамью на окно и скинула штаны вниз. Я увидела, что они зацепились за доску. Но не успели мы опомниться, как налетел еще один порыв ветра и зашвырнул их на крышу. Мы собирались тут же принести их, но началась буря. О, Гётц, ты удивишься тому, что она натворила. Три большие сосны, которые росли у глиняного карьера, сломаны под корень. В замке кое-где придется чинить крышу. Одно стропило треснуло. Гнездо аиста снесло, будто ножом обрезало.
– Мне холодно. Где они?
– О, ты, конечно, не можешь этого знать! Дети решили, что это дракон, поскольку они пролетели над домом, над стеной, до самого луга. Они упали в утиный пруд. Гётц, пришлось смывать с них ряску. Конечно, сейчас они уже сухие. Я послала за ними Ханса Юргена. Он сейчас придет. Ты не должен мерзнуть, мое сердце! Я добавлю имбирь и перец в твой пивной суп и, конечно, мед. Хочешь, я положу туда еще и взбитые яйца? А Каспар уже греет воду, чтобы подровнять тебе бороду. Если ты ненадолго вернешься обратно в постель, я все это принесу тебе прямо туда. Только поднимусь сначала на башню да позову Ханса Юргена.
Рыцарь издал страшный вопль:
– Женское племя! Вот ведь проклятое женское племя!
Стало понятно, что он не хочет больше ложиться в постель, но госпожа Бригитта уже не слушала его, она захлопнула дверь и побежала по переходу, ведущему из эркера в башню. За ее спиной раздался грохот: стало понятно, что господин Готтфрид вслед ей метнул в стену скамью. Удар был такой силы, что у скамьи отломились ножки и треснула спинка.
До вершины башни оставалось преодолеть лишь несколько ступенек, но Бригитта пала на колени, как будто перед ней находилась лестница Страсбургского собора. Она была самой честной и правдивой женщиной на десять миль окрест, и теперь невольная ложь тяготила ее, как свинец. Но ведь это была необходимая ложь! То есть, конечно же, ложь, но всего лишь маленькая и спасительная! Пусть декан покажет ей женщину, которая никогда не лгала своему мужу. К тому же она обманывает, имея в душе благие намерения! С самой ложью она как‑нибудь смирилась бы, но вот как быть с деканом и с необходимостью исповеди?
Бедная госпожа фон Бредова! Мысли о ее греховности не давали ей покоя. Сегодня, поистине, был неудачный для нее день. На лестничной стене имелось маленькое и неприметное изображение Девы Марии. Именно рядом с ним госпожа фон Бредова и встала на колени, сцепив молитвенно руки. Потом она толком не помнила, о чем тогда молилась, но ей казалось, что она просила Царицу Небесную услышать ее и простить, ибо произнесенная ложь была ложью во спасение. Все ведь знают историю о тюрингской ландграфине, по чьей просьбе Господь превратил хлеб и деньги в цветы [72].
Бригитта поднялась на зубчатую стену башни и тут же оказалась во власти вольного ветра. Он проносился над сосновыми лесами, играл в вязах, осыпая луг золотым дождем из листьев, кружил стаи ворон и голубей, качал под облаками ястребов, подхватывал клубы дыма, поднимающиеся от покрытых мхом крыш деревенских домов. Иной человек мог бы рассматривать все это с огромным для себя удовольствием. Но взгляд Бригитты был прикован к совершенно другим вещам, а ее ухо пыталось поймать звуки, которые не имели ничего общего с жужжанием насекомых, карканьем ворон, стуком молота деревенского кузнеца да скрипом телег с навозом, которые с трудом волокли по песку волы.
«Каспар – хороший человек, – подумала она. – Я ни разу не слышала, чтобы он спорил со своим господином. Он воспринимает все так безропотно! Вот если бы все слуги были такими благочестивыми! Его, пожалуй, даже можно было бы отправить с поручением в кладовку, не опасаясь, что он что‑то украдет. О, звуки ударов стихли! Что это?! О святая Елизавета, Гётц, должно быть, схватил беднягу за горло. Так и есть, теперь слышно, как он бьет им о стену! Гётц, Гётц, только не слишком сильно! Лишь бы не было беды!
Она свесилась между зубцами, склонила голову, закрыв глаза и прислушиваясь так, будто не желала пропустить ни единого звука:
– Гётц, Гётц, мой любимый супруг! Просто немного подожди. Сейчас все будет! Я уже вижу Ханса Юргена. Он несет их! Ты больше не станешь мерзнуть.
На самом деле внизу было совершенно тихо и пусто. Бригитта тоже замолчала и почувствовала, как по лицу струится холодный пот. Она снова солгала! Как ей теперь смотреть на свет Божий!
Вот она опять принялась
