дитя имеет такой образ мыслей, как будто она уже стала невестой Господа. Такая доброта не останется без благословения Небес! О Матерь Божья, мне пришло в голову, что Хильдебранда может и не быть в городе. Скорее всего, он…
– У кузена в Гольцове! – прервала его Агнес. – Пусть гонец поскачет через Гольцов и, только если не сумеет найти Хильдебранда там, отправится в Бранденбург.
– Кого же туда послать?
– Ханса Юргена, – тихо проговорила Ева.
Благородная госпожа фон Бредова слегка покачала головой.
Мальчик, конечно, устал, но, с другой стороны, ему это не повредит. Чтобы орешник плодоносил, его сначала подрубают. Кузены никогда особо не ладили. Даже в детстве ссорились. «Если с одним из них что‑то случится… – подумала Бригитта, но тут же сама себя оборвала. – У другого должно остаться утешение, что он в последний раз оказал кузену добрую услугу. Большего один для другого сделать и не сможет. Все мы из праха пришли и в прах и уйдем».
Мизинцем она смахнула слезу со своей щеки. Ева заплакала, а стоявшая рядом Агнес стала тихонько всхлипывать. Знак был подан: когда господа плачут, слугам тоже разрешается пустить слезу, более того, это их прямая обязанность. Конечно, служанки делали это не так деликатно: они громко рыдали, прижимая к глазам фартуки. Затем все направились в комнату, чтобы посмотреть на милого молодого господина, а когда увидели его, замотанного в бинты, заголосили еще громче и с воплями, разлетевшимися по всему замку, бросились прочь. Все оплакивали Ханса Йохема, который был таким милым и красивым господином, а теперь стал полумертвым калекой. Это ведь даже хуже, чем если бы он стал совсем мертвым! Ах, как много хороших качеств и добродетелей приписали в тот серый день тому, о ком до той поры говорили совсем немного, а если и говорили, то называли тщеславным бездельником!
Тем временем господин Готтфрид дохлебывал пивной суп с имбирем, перцем и взбитой яичной пенкой, и настроение его улучшалось на глазах. Согревшись от теплого пива, он удовлетворенно поглаживал себя по бокам и благосклонно наблюдал за тем, как Каспар подает ему большую тарелку с гречневой кашей, гладкая поверхность которой была испещрена прекрасными ямками, напоминающими небольшие озера, реки и каналы, заполненные медом, коричневым маслом [74] и корицей. Глядя на это кушанье, хозяин замка довольно улыбался, поскольку жена вынимала из шкафа коробку с корицей только по особым случаям.
– Хорошая у меня жена! – проговорил он и с неменьшим удовольствием воззрился на принесенные плошки с медом, сыром и ветчиной, а также другую снедь, которой было немало.
Иной мог бы подумать, что еды принесли слишком много, пусть и для весьма голодного человека. Но следует помнить, что господин Готтфрид фон Бредов ничего не ел уже целую неделю и теперь понимал, насколько же он проголодался. По мере опустошения плошек с едой он становился все более умиротворенным, несмотря на то что обстановка вокруг этому не способствовала.
– Значит, говоришь, он упал? – задумчиво переспросил господин Готтфрид Каспара.
– Свалился с коня, – уточнил слуга.
– Да, да… Вот, значит, как, – пробормотал господин фон Бредов, глубоко вгрызаясь в принесенный окорок.
– И расшибся, – подсказал слуга.
– Расшибаясь, мы делаемся умнее. Значит, упал с лошади… Ханс Йохем или Ханс Юрген?
– Сегодня несчастливый день. Ханс Йохем.
– Несчастливый день… – повторил господин фон Бредов и как будто задумался. При этом он взял вторую тарелку гречневой каши и с удовлетворением заметил, что она все еще дымится. – Какой сегодня день недели, Каспар?
– Воскресенье после Дня святого Галла, господин. Гусей уже зарезали.
– Мартиновых гусей?! [75] Неужели?! – воскликнул господин фон Бредов и положил нож на стол. – Бедный Ханс Йохем! Боже мой, да еще и в преддверии Дня Мартина. Мальчики всегда хотели опередить один другого за праздничным столом. Он сломал ногу?
– Декан причастил его.
– Причастил… – Новая мысль, казалось, с трудом прокладывала себе дорогу сквозь пустыню его разума. – Причастил! Тогда я думаю, что это конец.
– Уже послали за врачом, умеющим лечить раны. Он должен поспешить. Иначе будет слишком поздно.
– Слишком поздно… – оформилась в голове вторая мысль. Рыцарь окончательно отложил нож и ложку. – Каспар, как ты думаешь, это будет хорошо, если я схожу к Хансу Йохему? Ведь он же не может прийти ко мне!
– Конечно, не может, господин, но… сегодня несчастливый день. Однако было бы лучше, господин, если бы вы сначала позавтракали. Беда уже пришла, и вы не сможете сейчас ничем помочь юнкеру. А вот свидание с ним может навредить вам. Переживания на голодный желудок никогда не заканчиваются хорошо. Если же утром хорошо позавтракать, можно собраться и перетерпеть все невзгоды. Многие люди, которые начинали дела, не поев, ничего не добивались и даже падали в обморок.
Господин фон Бредов кивнул благоразумному слуге и поступил так, как тот советовал. Его совет оказался добрым: по мере наполнения желудка в большом теле хозяина замка как бы восстанавливался нарушенный порядок, а мысли в голове собирались воедино и прояснялись. Затем господин фон Бредов вытер рот куском ткани, устроился на стуле поудобнее и проговорил:
– Бедный Ханс Йохем! Почему это оказался именно он?
– Я так же сказал, мой господин. Жаль Ханса Йохема. Он всегда был таким веселым!
– Если бы это был Ханс Юрген…
– Тогда это был бы не Ханс Йохем, я тоже так и подумал, господин.
– Да-а-а… Но случилось так, как случилось.
– Да, конечно, господин.
– Те, кто отказывается следовать правилам, почувствуют на себе последствия этого. Молодежь считает, что все знает лучше. Верховой езде нужно долго учиться. Что это за новая мода! Теперь за хозяином скачут его слуги. А благородная молодежь оседает в Бранденбурге и Берлине! Что толку от слуги, кроме того, что он возвещает о прибытии господина? Вот почему он должен скакать впереди. Мне жаль Ханса Йохема. Я любил мальчика… – Господин Готтфрид потер пальцем глаз, как будто почувствовал, что в него что‑то попало.
Вошла госпожа Бригитта, ее глаза тоже были покрасневшими. Она поставила на стол кувшин, а сама села рядом с мужем.
– Я принесла тебе зельцер [76], Готтфрид. Последний зельцер, что оставался в бочке. Кто знает, может, и мы с тобой последние из оставшихся.
– Да-да-да, – проговорил господин фон Бредов, – сейчас плохие времена. Они зажимают нас, где только могут.
– Выпей, Гётц, это из тех горьких зельцеров, что мы ставили. Он прекрасно прочищает желудок.
Готтфрид присел, выпил и отставил пустой кувшин. Потом он дружески кивнул супруге:
– Ты права, он горький.
– Есть вещи и погорше! – вздохнула она.
– Бедный Ханс Йохем, кто бы мог подумать, дорогая
