науке, исполненной благочестия. Речь идет об искусстве и науке, которые угасли на два столетия, а теперь возродились, чтобы изумлять современников и потомков. Пользуясь тем, что вновь утвердился мир, следует созидать искусства, восстанавливать то, что пришло в упадок, и строить новое, чтобы оставить для потомков свидетельства и документы своего благородного и благочестивого существования.
Период истории, не оставляющий после себя потомкам никаких деяний в назидание и для подражания, подобен мертвой части тела, которую лучше было бы отсечь. Нельзя осуждать тех, кто просто молча трудится во благо Господа нашего и Искупителя, ибо они живут для Царствия Небесного, но тот, кого Бог послал на эту землю, дав ему силу, власть и средства, не должен расточать столь щедрый дар. Ему следует трудиться на этой земле для своего государства, поскольку посчитан каждый его час, каждое слово, каждая мысль и действие и даже волосы на его голове.
Напрасно курфюрст оглядывался вокруг себя! Кто‑то просто опускал глаза, а другие, хоть и смотрели на него, но было видно, что они ничего не поняли.
Он продолжил говорить. Ему не за что было хвалить подданных, но и ругать их за то, что они не поддерживают его более активно, тоже было бы неправильно. Лишь единственная горькая фраза сорвалась с губ курфюрста, но сказана она была так тихо, что никто не расслышал. К чему эта горечь, ведь она – яд, который не лечит, а лишь раздражает рану. Она обычно приносит больший вред тому, кто ее источает, чем тому, кому предназначена.
Иоахим рассказал о новом суде, который он учредит по воле императора в своих наследственных владениях. Все споры, которые раньше рассматривал император, теперь будут разбираться в судебной палате. Правосудие там станут вершить честные, специально назначенные люди, суд будет состоять наполовину из ученых мужей, наполовину из знати. У этих людей должно быть одинаково справедливое отношение к представителям разных сословий и уважение к личности. Они смогут судить даже его самого, если сочтут, что за ним имеется какая‑то вина. Затем он поклялся от своего имени и, как ему хотелось верить, от имени потомков, что никто не будет низложен и смещен лишь потому, что принял решение, которое не по душе курфюрсту, или посчитал справедливым то, что тот считает неприемлемым.
В том случае, если судья начнет подчиняться чужой воле, пусть даже императорской, закон окажется нарушен. Так было до прихода Христа, и, если мы вернемся к старому, это уже будет не германский закон, а турецкий, от которого Бог хранит нас, бранденбуржцев! Истинный судья должен держаться твердо и непоколебимо, ибо он слуга Господа нашего! Как и он, судья не должен бояться сильных мира сего.
Поднявшись с трона, Иоахим возгласил:
– Хочу, чтобы судьи открыто выступали против любого нарушителя законности! Девиз ученого Хеннинга Гёде [95], преподающего право в Виттенберге, стал и моим девизом: «Законы, которым не следуют, – это колокола без звона»! Поскольку я не должен потерпеть поражение в этом начинании, исключений не будет ни для кого из моих подданных, пусть даже они занимают самое высокое положение или близки моему сердцу, поскольку являются моими наиболее близкими друзьями.
Курфюрст спустился со ступеней трона и поманил некоторых своих подданных, включая старого Бодо, чтобы они подошли к нему поближе.
– Вы знаете, что меня печалит, что отравляет мой разум. Случилось нечто очень неприятное, и пусть простит меня Бог, я не смогу помиловать того, кто это совершил. Кто бы это ни был, на него не распространяется мое милосердие. С тем, кто навлек на себя позор, не может быть разговора. Это – правило моей жизни! Но кого бы это ни коснулось, когда мы его обнаружим, я накажу лишь самого преступника, а не его род. Поэтому нет нужды опускать глаза тому, кто знает, в чем виноват его родственник или друг. Если он сам чист перед законом, то и для меня он останется достойным человеком.
Курфюрст подал знак. К нему тут же подошел благородный юноша, держащий в руках подушечку, и опустился перед ним на колени.
– Пусть вперед выйдут те, кто был когда‑то награжден орденом Лебедя [96], – проговорил Иоахим.
Вперед выступили только трое или четверо стариков.
– Как мало вас! А ведь это такой хороший орден! Неужели дисциплина настолько упала или моих предков стали так мало ценить? А может, время изменилось, и то, что раньше было хорошим, теперь уже таковым не считается? Но ведь еще не прошло и восьмидесяти лет с той поры, как мой прославленный прадед Фридрих [97] учредил орден Лебедя! Где Бургсдорфы? – вскричал он, оглядываясь вокруг. – Хойм, Арним, Бартенслебен и Бодентайх, Бредов, Ягов, Шлибен, Керков, Альвенслебен, Круммензее, Шенк, Вальдов, Шуленберг и Шлабрендорф, все те, кто удостоился чести носить на груди образ Пресвятой Богородицы с лучами солнца вокруг головы и изображением луны у ног? Неужели теперь уже нет никого, кто стремится быть честным и кротким, кто старается уберечься от постыдных поступков, не посрамить честь своих товарищей? Никто больше не хочет давать обетов, что будет молиться Богородице на восходе и на закате, никто больше не нуждается в образе, напоминающем ему ежечасно о необходимости благодарить Бога за милость и искупление, совершенное Иисусом?
Вокруг стало тихо.
– Дай бог, – продолжал он, – чтобы время такого бесчестья прошло и больше не повторялось. Я хочу верить, что мои рыцари не изменят идеалам христианства! Если фундамент обветшал, я заложу новый.
Он подал знак канцлеру. Старый Шлибен развернул пергамент и зачитал документ.
Иоахим снова окинул взглядом собравшихся и кивнул мэру Берлина.
– Встань на колени! – приказал он. – Известия о твоем благочестивом правлении не прошли мимо меня. Ты основал лазарет и назначил вечное содержание госпиталю Святого Георгия и госпиталю «У трех лип». Каждое звено орденской цепи в виде пытаемого сердца символизирует человеческие немощи. И кому же еще носить такую цепь, как не тому, кто ежедневно протягивает руку помощи немощному и подает хлеб голодному? Возложите на Матиаса знак отличия рыцарей ордена Лебедя.
По залу прокатился ропот:
– Где его четыре поколения предков?!
– Он не дворянин!
– Таковы мои рыцари, – сказал Иоахим, – они все еще помнят орденский статут, но уже забыли, что я переделываю старый фундамент. Кроме того, я думаю, что тот достоен быть рыцарем Лебедя, кто милосердно подбирает на обочине поверженных, а не тот, кто избивает людей и оставляет их лежать на дороге.
Снова стало тихо, некоторые стояли опустив головы. Курфюрст махнул рукой старику Бредову:
– Что, урожай в Хафельланде был не особенно хорош?
Бодо,
