Оттерштедт.
– Я… я не помню, чтобы когда‑нибудь видел этого человека, – заикаясь, пробормотал Линденберг.
– Уилкин Линденберг! Я готов отдать три года моей жизни, если это так. Посмотри на него внимательнее!
– Он нас околдует! – завопил Оттерштедт. – Не смотрите на него!
– Пес, проглоти свой язык, когда говорит твой правитель! – прокричал один из рыцарей торговцу, который открыл было рот, чтобы что‑то сказать.
– Ты ведь не знаешь его, Линденберг?
– Нет. – Он с усилием вытолкнул из себя это слово.
– Подними руку и поклянись!
Поскольку тайный советник поднял руку, как некоторым показалось, не слишком быстро, торговец успел продемонстрировать курфюрсту странный жест: не говоря ни слова, он открыл рот и сунул в него большой палец правой руки.
– Сними перчатки! – скомандовал курфюрст. – Если твоя правая рука такая, какой ее создал Бог, вложи ее в мою руку.
Рыцарь потянул перчатку, но казалось, что его сотрясают судороги. Наконец перчатка слетела, а вместе с ней упала на пол и окровавленная повязка. Большой палец все еще кровоточил.
Тихое дьявольское хихиканье торговца нарушило внезапно повисшую тишину:
– Рука рыцаря кровоточит!
Несколько секунд курфюрст и Линденберг смотрели друг на друга, затем рыцарь съежился, словно от луча Божьего. Он приоткрыл губы, но не издал ни звука.
– В цепи его! Судить! – крикнул Иоахим и, не удостоив никого взглядом, вышел из зала.
Глава шестнадцатая
Освобожденный и осужденный
По улицам торжественно вышагивали шестеро трубачей самого курфюрста. Они были одеты в нарядные воскресные ливреи, а мундштуки их труб горели серебром. Процессия остановилась на улице Мюленхоф, затем – на Мюлендамм, на Штраловер-Гассе и на Квергесхен, обошла вокруг церкви Святого Николая и, собирая вокруг себя толпы, направилась туда, где готовились чествовать и выпускать из тюрьмы благородного рыцаря Гётца фон Бредова. Многочисленные представители рода Бредовых приехали на празднично украшенных конях, гордой рысью, совсем не так, как въезжали в город в первый раз. Фогт фон Хойм с трудом сдерживал людей, собравшихся у решетчатых ворот. Все хотели увидеть собственными глазами этого добрейшего человека, который с кротостью агнца позволил связать себя, словно разбойника и убийцу, пав жертвой такой чудовищной несправедливости.
В своем нетерпении люди не задумывались о том, что ему еще должен сказать напутственное слово священник, да и покормить и напоить узника тоже не мешало бы. Поскольку он все не появлялся, толпа окружила его коня, приведенного двумя конюхами. Каждый стремился погладить животное, на котором была попона, украшенная перьями. Кто‑то из присутствующих посчитал, что подобной торжественной встречи явно недостаточно. Курфюрсту следовало бы приехать лично и не выпроваживать такого прекрасного человека из города, а отвезти его к себе в замок и принимать там неделю. Курфюрст мог бы сделать намного больше – так считали почтенные горожане, которых поддерживало и большинство благородных рыцарей.
Тот, кого это все непосредственно касалось, не видел, не слышал и не осознавал всей этой суеты. Как сказал декан: «Милость Божья явилась ему во сне».
Господин Готтфрид, действительно, еще совсем недавно спал, да, по чести сказать, все еще продолжал сомневаться в своем пробуждении.
– Но как все это могло со мной произойти?
– Всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится [98]. Господь вас спас за вашу слепую веру, именно потому, что вы отдались Божьей воле, мой достойный рыцарь, словно ребенок, который позволяет отцу решать за себя важные вопросы, поскольку не сомневается в его мудрости. Да, если бы вы опирались на житейское благоразумие, если бы воспользовались услугами адвоката, присланного вам родственником, если бы начали отпираться и спорить, вас стали бы допрашивать, и, кто знает, насколько мучительны были бы эти допросы. Сейчас вы валялись бы в заточении на гнилой соломе. Бог знает, чем бы все это кончилось. Но вы избрали лучшую участь: вы вверили себя Богу, в минуты душевных терзаний призвали на помощь церковь – и чудо свершилось.
– Истинное чудо!
– Вы не можете сомневаться в этом, не так ли? Судя по имеющимся доказательствам и по вашим собственным ощущениям…
– Я допускаю это…
Декан бросил на господина Готтфрида такой взгляд, который заставил его замолчать на полуслове:
– Церковь имеет сочувствие к слабым. Я не слушаю то, что сейчас нашептывает вам на ухо Сатана! Я знаю одно: вас убедили подписать признание. Вы хотите мне сказать, что, если с вами разговаривают так долго, вы поневоле подпишете что угодно, даже не понимая, зачем вы это сделали. Не правда ли, именно это прошептал вам в ухо Сатана? Я вижу, что ваши губы уже раскрылись, чтобы повторить его слова. Разве он не просил вас обвинить меня? Судя по тому, как вы покраснели, именно так все и было. Очнитесь, наконец! Отвергните обольстителя, который всегда подталкивает грешника к мысли, что в его бедах виноват кто угодно, но не он сам. Вы освободились от цепей, так не спрашивайте, почему да отчего. Это незаметные когти и крючки, которыми дьявол медленно подтягивает к себе грешников, лишая их спасения. Вы только что освободились от одних оков вовсе не для того, чтобы попасть в другие! Свободным останется только тот, кто полностью вверяет себя воле Небесного Отца, так заявляет церковь. Поэтому, мой прекрасный, дорогой господин фон Бредов, оставьте свои размышления, а думайте лишь о том, что вам предстоит, как вы будете с умилением в сердце благодарить Господа за чудесное спасение, как луч милосердия к Линденбергу…
– Скажите, пожалуйста! Линденберг – это тот, о ком я бы подумал в последнюю очередь!
– Вас это не касается! Не думайте о степени чужой вины. Истинно верующий христианин должен размышлять лишь о собственных грехах, чтобы не оставалось времени на осуждение чужих. Давайте же с умилением в сердце восславим святых заступников в усердной молитве.
Наконец молитва была закончена. Надо сказать, что господин Готтфрид, упав на колени, молился со всей возможной горячностью.
– Искренняя молитва, изливавшаяся из ваших уст, убедила меня, что Сатана больше не осмелится приблизиться к вам! Я хотел бы еще услышать обеты, которые нужны для полного освобождения вашей души. Да, дорогой господин фон Бредов, прошли те времена, когда благочестивый рыцарь, освободившись от тяжких лишений, тут же отправлялся в Иерусалим. Крестоносцы больше не встают под знамена с крестами. В ваши годы и при той немалой тучности, которую даровал вам Господь, паломничество в жаркую страну стало бы для вас слишком большим испытанием.
– Вы хотите отправить меня в паломничество в Святую землю?!
– Этого я вам как раз не советую. У вас собственная стезя. К тому же
