в ту ночь. — Не имело значения, что я была маленькой девочкой, потому что я… — Я проглотила соль в горле, так как она угрожала удушить меня. — Я прокляла маленькую девочку.
Мне было невыносимо смотреть на него, но я чувствовала, как его взгляд покалывает меня, пока он молча слушал.
Я покачала головой.
— Не представляла, что могу проклинать кого-либо, но я это сделал. Она посмеялась надо мной из-за моей рваной одежды и толкнула меня, когда узнала, что у меня нет родителей. Поэтому я указала на нее и сказал: «Пусть у тебя появятся фурункулы8». И они появились. Так много. Очень, очень много. Они высыпали на ее лицо, покрыли веки, очертили рот. Когда они высыпали на ее глазные яблоки, я закричала. И тогда все обернулись и увидели, что я сделала. — Ее образ запечатлелся в моем сознании. Я никогда не рисовала его, потому что мне не нужно было.
Я обняла себя крепче, как могла бы обнять маленькую девочку, которую проклинала.
— Ты знаешь, что если у тебя в горле появляется фурункул, ты не можешь дышать и умираешь?
Побледнев, Сефер покачал головой.
— Я тоже. — Я опустилась на колени, отводя взгляд. — Вот что случилось тем вечером. Мне было десять. Ей было одиннадцать, и она умерла благодаря моему «дару». — Я рассмеялась над иронией этого названия магии. — Итак, конечно, они пришли, чтобы найти ведьму, и они принесли железо. Вот почему мы сбежали. Вот почему Зинния подпилила мне зубы, чтобы скрыть, кем я была. Вот как мы оказались в Позолоченных Солнцах.
На периферии моего зрения он пошевелился, возможно, подходя ближе, но я отстранилась.
— Какое это имеет отношение к твоему желанию умереть?
— Ты что, не понимаешь? — Мой голос повысился, хрипя в горле, когда пальцы впились в ноги. — Если бы мы не присоединились к ним… Если бы мы не отправились с ними в Эльфхейм.… Если бы она не дала это частное представление…
Сотня если, которые мучили меня изо дня в день, но главным среди них было одно.
— Если бы я не выпустила это проклятие на волю, ее бы никогда не убили в том переулке.
Все это время я искала мести и никогда не ожидала, что переживу ее.
Потому что в глубине души я знала, что они были одним и тем же. Я не заслуживала того, чтобы пережить ее, потому что это была такая же моя вина, как и того, кто убил ее.
Так оно и было.
Мысль, от которой я бежала все эти годы.
Я убежала в альбомы для рисования и планы, в воздух во время выступления, в свою одержимость им. Я использовала свое тщеславие, чтобы залечить рану, которая вонзилась в мое тело, как осколок стекла. Но процедуры для волос и лосьоны для кожи не могли залатать эту рану.
Ничего не могло быть.
Потому что это была моя вина.
Я была единственной, кто действительно заслуживал страданий, чтобы воздать моей сестре справедливость.
— Ты винишь себя, — пробормотал он в тишине, которая воцарилась после моего рассказа.
Он сидел очень неподвижно, но это была неподвижность охотника, находящегося в равновесии, а не какое-либо состояние расслабленности. Это была та тишина, которая заставила меня насторожиться пару месяцев назад — та, которая могла вызвать раздражение.
При следующем вдохе у меня вырвался смешок.
Я наказывала себя в течение десяти лет. Неудивительно, что часть меня жаждала его наказания.
О, я нашла себе идеального партнера, не так ли?
— Иди сюда. — Его хвост похлопал по месту между ног.
Я нахмурилась, глядя на него, потому что… он не выглядел испуганным. Или испытывающим отвращение. Он не смотрел на меня так, словно считал каким-то ужасным существом, убившим другого ребенка.
Возможно, его красивое лицо было ловушкой. Я не в первый раз так подумала. Я не в первый раз попалась на это.
На этот раз я сделала это добровольно и поползла к нему по матрасу.
Еще до того, как он прикоснулся ко мне, его обжигающий жар достиг моей кожи, избавляя от мурашек по коже. Его уличный аромат струился по моему горлу, густой и пьянящий, успокаивающий и знакомый. Я любила эти вещи. Мне понравилось, как они напоминали мне о том, как мы лежали на солнце с Зиннией в самый жаркий день в году. Как мы терпели это так долго, как только могли, прежде чем побежать по берегу к реке.
И мне понравилось, как он обвился вокруг меня руками, ногами и хвостом, хотя я этого и не заслуживал.
Он уткнулся носом в мою шею.
— Миллион причин привели твою сестру в этот переулок, Зита, — пробормотал он мне в кожу. — Но даже если бы она была только одна, даже если бы ты была единственной причиной, по которой она оказалась там, это все равно не было бы твоей виной.
Я дернулась назад, но он держал крепко.
— Но я…
— Не говори, когда твой принц объясняет, любимая. Особенно когда это то, что тебе нужно услышать. — Он отстранился ровно настолько, чтобы прижаться своим лбом к моему, наши носы соприкоснулись. — Твоя сестра способствовала тому, что она оказалась там той ночью. Ты винишь ее в том, что произошло?
С таким же успехом он мог схватить меня за горло. Я попыталась вздохнуть, но не смогла. Казалось, мои легкие забыли, как работать.
— Была ли это ее вина? Заслужила ли она это?
Однако мое сердце ничего не забыло. Оно билось о мою грудную клетку, не заботясь о том, что с каждым ударом она разбивается все сильнее.
— Получила ли она по заслугам? Просила ли она об этом?
— Нет. — Слово вырвалось у меня, осколком сверкающей боли, от которой на глаза навернулись слезы. — Нет.
Я почувствовала, как он нахмурился, когда его глаза потемнели. Я попыталась отстраниться от этого, потому что у меня было ужасное предчувствие, к чему это приведет. И я не была уверена, что даже после всех этих лет это было то, чему я была готова следовать.
Он схватил меня за волосы, удерживая на месте.
— Если ты не винила ее, взрослую, то какого черта ты винила себя, когда была ребенком — гребаным ребенком, Зита?
Я открыла рот, чтобы ответить.
Но я не смогла.
Обвинять Зиннию в том, что с ней сделали, было чудовищно. Немыслимо.
Обвинять маленькую девочку, которую я прокляла, в том, что я с ней сделала, было столь же непостижимо.
Но обвинять маленькую девочку, которой я когда-то была, в несчастном случае — ужасном, ужасном несчастном случае…
Она посмотрела на меня снизу вверх. Каштановые волосы тусклые и спутанные. Маленькая для своего возраста и тощая, в изодранной одежде. Она жила ради тех редких дней, когда мы могли поиграть — например, на берегу реки. Остальное время она проводила, выпрашивая или отправляя сообщения
