кажется?
- Потому что она была из черного сукна, а на рукаве - повязка со скрещенными стрелами.
- Откуда вы знаете, что это была нилашистская нарукавная повязка?
- Потому что и остальные нилашисты носили такие же.
- А вы знаете по именам и каких-либо других нилашистов?
- По именам нет.
- Итак, свидетельница не была знакома с нилашистами, а следовательно, не может определенно сказать, какова нилашистская форма.
- Нет смысла мусолить это; здесь есть более важный вопрос, -проговорил глубокий мужской голос. - Знали ли вы о том, что Паланкаи в рождество хотел оставить Будапешт?
- Никак нет, на рождество я не ходила в контору.
- Благодарю, больше у нас вопросов нет. А у вас, господа?
- Нет. Нет. У меня тоже нет.
- Обвиняемый, желаете ли вы спросить что-нибудь у свидетельницы?
- Да. Желаю. - И Агнеш через дверь с изумлением узнала немного охрипший голос Эмиля Паланкаи.
Мгновение было тихо. По-видимому, Гизи была несколько удивлена.
- Что вы хотите спросить у меня?
- Гизике, помните? Вы хотели учиться дальше, но вам мешало происхождение. Помните, я дал вам на время учебник латинского языка и свои университетские конспекты по философии, не так ли?
- Верно. Вы одолжили мне еще и учебник по математике. Но я не понимаю, почему это так важно сейчас?
- Это весьма важно, - вновь услышала Агнеш голос председательствующего Рабаи. - Это доказывает, что господину Паланкаи были присущи редкостные общественные добродетели, демократические взгляды, что он не был заражен антисемитизмом... Свидетельница может идти. Дознание мы на этом заканчиваем, других свидетелей мы допрашивать уже не будем. Слово за господином прокурором.
«Вот перед нами стоит молодой человек, почти юноша. В чем его преступление? Ни в чем. Он был лишь статистом в опереточном спектакле, где все танцевали, кружились, кутили, неистовствовали. В чем же наша задача, досточтимый народный суд? Воспитание и прощение...»
- Не сердись, Агнеш, мне только сейчас передали твою просьбу, -услышала Агнеш совсем рядом. Она обернулась. Сзади стояла Кати, слегка запыхавшаяся. - Я бежала.
- Ты прелесть, Катика, но Паланкаи оправдывают уже и без твоего вмешательства.
- Этого нилашиста, о котором ты столько рассказывала в шляпном салоне? Потрясающе!.. Но в этом деле мы вряд ли что сможем предпринять. Пошли, Агнеш.
- Я подожду остальных. Здесь Гизи Керн - ее тоже вызвали, -поспешно добавила Агнеш и покраснела. - А потом я должна спросить у судьи, могу ли я наконец идти, чтобы меня снова не привели под конвоем.
- Я зайду к дежурному судье, он во второй комнате бельэтажа; там я подожду тебя, ладно?
А тем временем в зале заседаний уже отзвучала речь обвинителя. Выступил и защитник, который изложил все то хорошее и прекрасное, что полагалось сказать защитнику. Был подчеркнут мужественный характер Паланкаи, который, стремясь к исправлению своих заблуждений, ушел в демократическую армию. Он любящий и верный сын своей матери. Успешно учится в университете. Нам нужна такая молодежь... «Словом, через возмещение ущерба и исправление - к высокой награде и назначению на должность статс-секретаря», - прошептал Тибор Кеменеш Терезии Мариаш.
Воспользовавшись правом последнего слова, Паланкаи подчеркнул свою невиновность, после чего председательствующий Рабаи объявил перерыв. Агнеш подбежала к нему.
- Ах да, вы можете идти. Если вам угодно, можете подать жалобу. Дежурный судья немедленно принял Агнеш Чаплар и Кати Андраш.
- С товарищем Андраш мы старые друзья. Каким ветром вас занесло?
- По вопросу жалобы, - проговорила Агнеш, красная, как пион.
- Прошу садиться, мы сейчас же составим протокол. Почему вы так расстроены?
Агнеш прорвало:
- В пять часов утра меня подняли с постели, а сейчас - три четверти четвертого. Мне загубили целый рабочий день, а во мне даже не было необходимости. И вообще для меня ясно - если бы я пришла не с Кати, то вы тоже не были бы со мною так любезны.
- Агнеш!.. - ужаснулась Кати.
Судья расхохотался. Это был уже пожилой человек, с седыми, как снег, волосами, костистым лицом. Правда, у него были здоровые неиспорченные зубы и темно-голубые глаза, не нуждающиеся в очках, и от этого он казался еще молодым.
- Расскажите по крайней мере, что у вас на душе. Поверьте мне, если бы вы пришли и одни, я все равно сделал бы все, что вы потребовали бы. После того, что вы сказали, я не вижу оснований восхищаться народным судом. Но знаете, барышня Чаплар, в девятнадцатом году, когда вас еще и на свете не было, я уже был студентом юридического факультета. И с тех пор я все ждал, чтобы наступило такое время, при котором у нас будут судить не на основании изъеденных ржавчиной кодексов Вербеци, и наше правосудие перестанет означать защиту привилегий и освящение эксплуатации бедных. В течение нескольких недель нельзя осуществить смену всего государственного аппарата. И в нем много приверженцев старого режима. Если еще находится такой состав суда, который плохо работает, мы так или иначе должны разоблачать его, но все судопроизводство... Вы кто по специальности?
- Я студентка медицинского факультета.
- А врачи все честные?
- Ой, да что вы!
- И, однако, вы не станете утверждать, что каждый врач только в том случае по-серьезному займется пациентом, если последний приведет с собой корреспондента газеты...
- Простите меня, я вела себя так необдуманно. Прощаясь, судья протянул ей обе руки.
- Вашу жалобу мы срочно рассмотрим. И я обещаю, что мы не будем поднимать вас в пять часов утра, чтоб сообщить вам ответ.
Когда они спускались по лестнице, Агнеш подмигнула Кати.
- Сейчас последует сентенция, не так ли? Что я и теперь опрометчива в суждениях...
- Не я это говорю, ты сама это сказала, - рассмеялась Кати и дружески подтолкнула в бок Агнеш.
Дядюшка
Запаздывала, запаздывала весна.
А ведь уже было несколько хороших солнечных дней. Да, вот и первого февраля - Агнеш прекрасно помнит это - улица купалась в солнечном свете, колыхались на ветру разноцветные знамена, приветствовавшие рождение Республики.
И вот сейчас снова стало холодно, несмотря на то, что был март, подули жестокие ветры.
Холод пробирал до самых костей.
В кино тоже было холодно. Студенты-медики сидели в пальто и шапках, и тем не менее у них зуб на зуб не попадал. И все же, разумеется, здесь было во сто раз приятнее, чем в полуразрушенной аудитории с
