с определенной долей гордости»[885].
Джин Рейнольдс, у которого у самого был один родитель-еврей, вспомнил еще вот что. «Сцена занимала несколько страниц, и она была тщательно и грамотно написана… Мальчик бормочет: “В школе говорят, что я еврей, а я не понимаю, потому что дома не говорили, что я еврей. Что значит быть евреем?” И Фрэнк Морган, который был прекрасным актером и персонаж которого позже в фильме попал в концлагерь… рассказывал мне о долгой истории евреев, об их великих достижениях и о важности религии»[886].
Отвечая на вопрос, был ли Виктор Сэвилл лично ответствен за удаление сцены, Рейнольдс сказал: «Я помню, как он улыбался и был доволен собой. Мне показалось, что это его рук дело. Но я сильно сомневаюсь, что все это делалось без ведома Л. Б. Майера, Мэнникса и других важных продюсеров. Думаю, с ними точно посоветовались. Я уверен, что все они были очень заинтересованы в этом.
Конечно, Сэвилл не мог сам решиться на такое. Он должен был получить одобрение, так что дело точно дошло до Л. Б. Но я не знаю, кто его консультировал, или же он действовал в одиночку»[887].
В последующие дни из фильма пропали все упоминания о евреях. Сцену с отцом и сыном удалили полностью, многие другие реплики также были изменены. Некоторые просто вырезали, другие переделали так, что те утратили свою силу. Вот пример такой реплики: «Вы считаете, что нет никакой разницы между кровью арийца и неарийца?»
Когда 14 июня 1940 года «Смертельный шторм» вышел на экраны, он, без сомнения, стал первым по-настоящему значимым антинацистским фильмом. В нем снялись Джимми Стюарт и Маргарет Салливан, действие происходило в Германии, а нацисты подвергались критике за преследование меньшинств. Однако, отказавшись определить, что это за группа, фильм в конечном итоге не оказал особого влияния. Согласно опросу трехсот человек, проведенному за две недели до выхода фильма на экраны, «главные впечатления, оставленные картиной: актерская игра 62 процента… перемены, вызванные Гитлером, – 65 процентов… пропаганда – 46 процентов… красивые пейзажи – 45 процентов. Что касается преследования евреев, то этот пункт набрал всего 7 процентов»[888].
Перед выпуском финальной версии фильма компания MGM провела последний опрос. Для Эдгара Магнина, раввина и близкого друга Луиса Б. Майера, был организован показ, и после просмотра спросили его мнение. «Я думаю, вы рассказали замечательную историю, – ответил он. – У меня были сомнения, стоит ли включать или не включать этот отрывок (сцену “Отец и сын”). Я поговорил с Идой [сестрой Луиса Б. Майера] – они считают, что не стоит перебарщивать. Другие, с кем я разговаривал, настаивали на том, чтобы еврейская сторона вопроса была показана… Я попытался принять это во внимание, когда смотрел картину, и думаю, что она правильна именно такой, какая она есть, – без нее…»
Затем Магнин заговорил о том, что по-настоящему его волновало… «Сейчас на нашей стороне одно преимущество: люди могут сочувствовать (но не сильно), когда они боятся, – сказал он, – а сейчас они боятся. Они ненавидят то, чего боятся, – вот и весь ответ. Они могут по-прежнему ненавидеть евреев и в то же время бояться Германии!»[889]
Эти комментарии, адресованные непосредственно Луису Б. Майеру, отражают самую суть проблемы Голливуда: у руководителей студий не было желания защищать свое еврейское происхождение. Они предпочитали (по словам раввина Магнина) позволить людям ненавидеть евреев. Это было крайне иронично в свете диалога, который по их указанию вырезали из фильма. В сцене встречи отца и сына профессор Рот заявлял, что гордится тем, что он еврей. Он сказал, что не стыдится и не боится этого. Он встретил испытания с большим достоинством. Когда его сын спросил, действительно ли необходимо заявлять о своем еврейском происхождении: «Отец, мы должны указать это в анкете?» – тот ответил утвердительно. Вырезав эти строки, MGM сказала «нет».
За решением MGM стояла сильная робость – ощущение, что даже в Соединенных Штатах лучше скрывать свое еврейское происхождение. Обычно эту робость объясняют несколькими причинами: руководители студии, в основном выходцы из Восточной Европы, хотели видеть себя американцами, а не евреями; они опасались возможной реакции антисемитских групп, которых раздражал их контроль над кинопроизводством; и они постоянно нервничали, стараясь не раскачивать лодку[890].
Но важнейшая причина кроется в прошлом самой MGM. Еще в 1933 году, пытаясь удержать немецкий рынок, Луис Б. Майер согласился не снимать «Бешеного пса Европы», – фильм, который был удивительно похож на «Смертельный шторм»[891]. С того момента руководители различных студий, следуя пожеланиям Георга Гисслинга, старались в своих картинах не обрушиваться с критикой на нацистов и не выступать в защиту евреев. И в результате этой новой политики главы кинокомпаний, естественно, стали гораздо осторожнее проецировать в мир свою собственную еврейскую идентичность. В прошлом они сняли сотни фильмов о евреях. Теперь же они вели себя так, словно евреев вообще не существовало. Иными словами, их робость не была врожденной; она проистекала из их многолетнего сотрудничества с нацистской Германией. Неудивительно, что, когда они наконец сняли картину об ужасах нацизма – «Смертельный шторм», – то перед самым выпуском сознательно стерли все упоминания о евреях. В этом контексте их действия выглядят совершенно логично.
Проблема всей этой ситуации заключалась в том, что руководители MGM создавали опасный прецедент. Они предлагали Голливуду изобличать нацистов, не выступая при этом с мольбой от имени евреев. Они отказывались от первой половины своего соглашения с нацистской Германией, оставляя вторую половину нетронутой.
В последующие месяцы и MGM, и Twentieth Century Fox начали работу над новыми антинацистскими картинами. MGM сняла «Побег» (Escape) – историю о вызволении нееврейского персонажа из немецкого концлагеря[892]. А Twentieth Century Fox на всякий случай исключила упоминания о евреях из истории об американке, чей муж стал ярым нацистом – фильм назывался «Я вышла замуж за нациста» (I Married a Nazi), но позже его переименовали в «Человек, за которого я вышла замуж» (The Man I Married). Согласно студийным записям, «мистер Занук был полностью согласен с предложением убрать упоминания о евреях, насколько это возможно, за исключением финала, в котором муж узнает, что он сам еврейской крови»[893].
Даже Чарли Чаплин смягчил тон своей картины, работа над которой уже близилась к завершению. Еще 10 ноября 1938 года, когда в американских газетах появились первые сообщения о Хрустальной ночи, Чаплин поспешил представить в Бюро по авторским правам США первую версию своего рассказа. Сюжет был следующим: Хинкель, диктатор Птомании, придумал научный тест, чтобы
