Затем он присел на стул у койки с лицом хмурым, сосредоточенным, как когда-то заходил к Олегу в допросную. Всё это не сулило мне ничего хорошего, как и я не успел придумать ни одного адекватного объяснения того, почему мой заряд не упал.
— Как себя чувствуешь? — спросил он, но в голосе не было участия.
— Нормально.
— Это хорошо, — повторил он, глядя мне прямо в глаза. — Так что, ты готов объяснить произошедшее? Откуда в тебе мана после таких серьёзных её трат?
Я молчал.
— Для подмастерья второй звезды это невозможно физически, — он подался вперёд, понизил голос, вторгаясь в моё личное пространство. — Я не дурак, Алексей, и не слепой. Ты ведь что-то скрываешь.
Он замолчал, давая мне возможность ответить. Я молчал, лихорадочно перебирая варианты. Сказать правду? О том, что гнев людей и чумных тварей питает меня, превращается в ману, делает сильнее? О том, что я не просто сенсор эмоций, а энергетический вампир, который растёт на чужой злобе? Даже Яровому нельзя доверять настолько. Вообще никому.
— Значит, сам признаваться не хочешь? — хмыкнул он и отстранился. Хорошо, спрошу прямо: ты как умудрился пронести в Разлом Камень Зари?
Я удивлённо уставился на него. Такого повора никак не ожидал, хотя, казалось, в этом было немного смысла.
— Что?
— Камень Зари. Артефакт, который накапливает ману и отдаёт её в критический момент. Очень редкий, очень дорогой. Что, скажешь, не имеешь такого? — хмыкнул он. — И на турнире не выигрывал?
— Выигрывал, но…
— Вопреки запрету, ты притащил его с собой, где-то спрятал, и теперь пользуешься, — он говорил строго, отчитывал меня. — И ты мне расскажешь, где и как его скрывал, что ни один детектор не сработал на артефакт такого уровня. Ты хоть понимаешь, насколько это опасная вещь для практиканта? Мы не просто так запрещаем их брать с собой!
— У меня нет никакого камня, — сказал я.
— Не ври, — Яровой злился, как я чувствовал, но держал маску строгости. — Слёзы шахтёра дорогой материал, но он требует долгой обработки и самой технологии использования. Обычный маг ничего не может с ним сделать, лишь простенький артефакт на концентрацию, что того не стоит. Камень Зари — это готовый артефакт, самостоятельный. За такой камень могут и убить, особенно такого слабого и неопытного практиканта, как ты. Особенно когда он не задекларирован.
— Я не…
— Дай договорить, — он повысил голос, но тут же взял себя в руки. — Если эту штуку найдёт Путилов или кто-то ещё из руководства, у Волков будут проблемы. Мы, как и все команды в Кроне, подотчётны ему. Скрывать наличие дополнительного дорогостоящего незадекларированного артефакта — это санкции. Выговор, штрафы, могут и отстранить от заданий. Мне такая смута не нужна. Понял? Это ты уедешь и ничего не произойдёт, а мне разгребать потом это дерьмо. Ты ведь не можешь не знать, что Камень Зари в том числе может быть использован как взрывчатка? И это после обнаружения предателя и преступника Олега! Тебя ведь тоже так просто не отпустят, будут выяснять, имеешь ли ты связь с заговорщиками и террористами. В жернова этой машины лучше не попадать, проблем потом не оберёшься, ещё и запись в личное дело. Оно тебе надо?
Он замолчал, тяжело дыша. Я смотрел на него и понимал, что обычная ложь не пройдёт. Сказать, что у меня изначально большой источник? Он не поверит — у него есть медданные, сканирования, графики. Аномалия слишком очевидна.
— У меня нет этого артефакта с собой, — повторил я, стараясь говорить уверенно, не выдавая волнения, которое могло бы выдать ложь. — Как и какого-либо другого из моих личных запасов — всё осталось на хранении на Земле.
— Ты продолжаешь? Не разочаровывай меня, Стужев, — он укоризненно покачал головой.
— Есть другое объяснение, но я не могу его дать.
— Не можешь или не хочешь?
— И то, и другое, — я выдержал его тяжёлый взгляд. — Помните наш разговор, Артемий Игоревич? Когда вы сказали, что мне позволили выиграть турнир и занять первое место?
Он чуть заметно напрягся, нахмурился, не понимая, к чему я это вспомнил.
— Помню.
— А вы знаете, кто это санкционировал?
Яровой молчал с минуту. Потом тихо, почти нехотя, произнёс фамилию:
— Воротынские.
— Вот именно.
Я смотрел на него, давая осознать информацию в полной мере. Графы Воротынские — один из старейших родов, вассалы императорской семьи. Их представители заседают в имперской канцелярии и часто выполняют поручения и волю императора. Их влияние близко к княжескому, с их положением считаются.
Водянов выяснил имя того мужчины, что приходил ко мне после боя с Матвеем в финале турнира. Но удачно, что самому не пришлось его называть. Всё же, если Артемий решится поговорить с ним, я могу съехать с темы, что напрямую ничего не утверждал. Ведь всё же я лишь раз встречался с ним и вообще не в курсе всех подковёрных интриг, лишь выводы на основе имеющейся у меня информации о том же Камнетёсове, а он сам ничего толком не знает. Да и какие планы у московской знати в отношении меня — тёмный лес.
К тому же, вряд ли Воротынский сам понимал, как именно работает татуировка и что конкретно она мне даёт. Он лишь дал понять, что о Школе Ворона никто не должен знать.
— Тайна моя, — сказал я. — Но если вы хотите узнать нюансы, обращайтесь к вышестоящим. Мне запрещено говорить о подобном.
— Запрещено, значит, — тихо сказал Яровой, задумчиво смотря на меня.
Это я ещё удержался упоминать, что это гостайна. Ага, у меня, двадцатилетнего студента из Тулы, звучит бредово, хоть и правда. Но выдавать такое вслух я постеснялся.
Артемий смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я не отводил глаз, хотя внутри всё дрожало от напряжения. Он опытный боец, но мог ли он почувствовать ложь? Чутьё какое-то у него было, интуиция, но даже они давали сбой, стоит вспомнить Олега. Или как показал его отбор практикантов этого года — больше половины уже слились по тем или иным причинам.
Но в этом конкретном случае я не лгал, а просто не договаривал. В любом случае, имелась реальная основа под моими высказываниями. Воротынский действительно приходил ко мне и запрещал разглашать информацию о татуировках, и сейчас мне это было на руку.
