наслаждение, как себе. Сколько длилась его нерешительность, он не знал, но тут услышал нетерпеливый тихий возглас Фредди: казалось, она поторапливала его. Он почувствовал, как ее ноги обхватили его талию, прочно прижав его к себе. Ее неловкие движения были так бесхитростны и прекрасны! Бентли задрожал всем телом и больше ни о чем не думал, раз за разом вторгаясь в ее плоть, пока семя горячей лавой не перелилось в нее, застолбив эту территорию как свою собственность.
Глава 2
Бентли в предрассветной мгле заметил травяные пятна на костяшках пальцев и грязь под ногтями. У него екнуло сердце, и, застонав от отчаяния, он перекатился на другой бок и увидел Фредди, свернувшуюся калачиком, словно спящий котенок.
Это ее комната.
Отчаяние переросло в тревогу. Бентли вскочил с постели и, обнаружив, что абсолютно гол, уставился на кучу валявшейся на полу с его стороны кровати одежды. У него, словно перед смертью, пронеслась перед глазами вся его жизнь или по крайней мере последние шесть часов, а потом стали всплывать в памяти подробности, и каждая из них свинцовым грузом ложилась на его душу. Он зажег свечу и сел в кресло, опустив голову и закрыв руками лицо.
Боже милосердный! Он вспомнил, как вместе с братьями Уэйденами отправился в «Объятия Рутема», прихватив с собой юного лорда Трента. Перебрав со спиртным, он не заметил, как лорд Трент слишком увлекся игрой. Чтобы как-то его отвлечь, была нанята грудастая рыжая служанка из пивной, но юнец заартачился: страшно покраснев, заявил, что девица ему в матери годится.
В качестве компенсации за уязвленное самолюбие Бентли пошел с ней наверх, заплатил еще раз и уже приступил к делу, но в это время опозорился Трент, заблевав всю пивную, и шум разразившегося скандала заставил Бентли немедленно спуститься вниз. Слава богу, успел надеть штаны. И вот еще проблема: девка была того самого пошиба, с каким Бентли старался не иметь никаких дел, так что ему здорово повезет, если он не наградил Фредди какой-нибудь дрянью.
Фредди… О, Фредди!..
Все, что произошло, он тоже помнил до боли ясно. Ночью, когда все закончилось, Бентли не мог оставить ее одну. Ему казалось, что джентльмен не должен так поступать. Правда, поздновато вспоминать о кодексе чести после того, как лишил юную леди девственности без благословения церкви. Он привел ее сюда, в уединение спальни, понимая, что ей нужно смыть следы того, что сделал с ней, потом, когда ему надо было бы уйти к себе и казниться осознанием вины, он вновь поддался искушению.
Как ни странно, но ему безумно захотелось ее раздеть и сделать это на сей раз как следует, восхищаясь этим отважным прекрасным призом, который ему удалось заполучить. Но вся бравада Фредди исчезла, словно ее и не было. Ее вдруг одолела робость, и, чтобы успокоить, он нежно поцеловал ее. Фредди тут же растаяла. На том и закончился их самоконтроль, только сейчас все было иначе. Он был очень нежен, ласкал ее руками и губами, пока в тишине ночи не послышались ее тихие вздохи и стоны. И опять он не мог заставить себя оторваться от нее.
И вот теперь настало утро и нужно было что-то предпринять. Но что? Или, вернее, как? Потирая щеки, он описал полный круг по комнате. Спальня Фредди находилась в самой старой части дома, где потолок подпирали массивные, потемневшие от времени деревянные балки, которые были сейчас едва видны. Старинное окно с ромбовидными рифлеными стеклами выходило на огород за домом. И, если не считать этого окна, комнату со всех сторон окружала каменная стена. Бентли словно оказался в ловушке, причем в прямом и переносном смысле. Однако сбежать отсюда его заставляло не что иное, как честь: сбежать и переждать, пока вновь не обретет способность здраво мыслить. Но сначала надо поговорить с Фредди. Он подошел к кровати и погладил ее обнаженное плечо, но Фредди даже не шевельнулась, а он не смог заставить себя разбудить ее. Отчасти это объяснялось чувством вины, а отчасти тем, что спящая, она излучала совершенно невероятную мирную красоту.
Он никак не мог до конца осознать случившееся. Долгое время Фредди была самой обычной девчонкой, на таких он и внимания-то не обращал. У него никогда не было не то что девственниц, даже женщин, которые до него не побывали бы в употреблении по меньшей мере сотню раз. Ему нравились дамы постарше, поопытнее. Получив свое, он тут же уходил, да и вообще редко спал с одной и той же женщиной дважды, предпочитал разнообразие. Он был, как презрительно говорил его братец, неисправимым сторонником случайных связей.
Единственный раз он совершил глупость и завел любовницу. Даже сейчас воспоминание об этом вызывало дурноту. Дело в том, что она ему действительно нравилась, и потому жизнь, которую он мог ей предложить, оказалась гораздо лучше той, что у нее была. Но к хорошему быстро привыкаешь, и дамочка возомнила себя едва ли не леди. Покинул он ее без сожалений.
Так почему же вдруг Фредди? В последние годы она не раз привлекала его внимание, и его это тревожило настолько, что, вернувшись в Лондон, он пускался во все тяжкие. Зато сейчас, прислушиваясь к ее медленному ритмичному дыханию, он чувствовал удивительное спокойствие, словно добился своей цели. Длинные густые волосы Фредди спускались с подушки, словно черный водопад. Тень от пушистых ресниц лежала на нежных щеках, тронутых легким румянцем. Девушка со своей оливковой кожей была ничуть не похожа на светловолосых голубоглазых кузенов и кузин.
Фредди чему-то улыбнулась во сне и зарылась носом в подушку.
Почувствовав, что его естество отреагировало мгновенно, Бентли быстро отвернулся от кровати и направился к камину. Как был голый, он опустился на колени и помешал почти погасшие за ночь угли. Напротив камина стоял шкаф размером с хорошего битюга-тяжеловоза, а рядом – бюро розового дерева с позолотой, казавшееся по сравнению с ним до абсурда хрупким. Бентли снова окинул взглядом комнату и, лишь бы чем-то заняться, натянув кальсоны, зажег свечи на крышке бюро.
Увидев стопку писчей бумаги и чернильницу, Бентли решил написать Фредди, но прежде, чем получилось что-нибудь приемлемое, скомкал и отправил в огонь не менее дюжины страниц. Откинувшись на спинку кресла, он поднес послание поближе к свету и был потрясен, заметив, что пальцы, державшие листок бумаги, дрожат.
«Ох, пропади все пропадом!» – думал Бентли, пробегая глазами по строчкам. От таких слов у любого задрожат руки. По правде говоря, ему
