полету воображения?
Бедный старик! Я вдребезги разбивал его надежды, но он не желал сдаваться.
– Я ведь открыл свою душу…
Ну конечно, кто еще мог вогнать Санту в депрессию, если не я?! Что ж, попытаемся смягчить удар.
– Мы могли бы остаться друзьями…
– Ну не знаю… Не думаю, что это возможно.
– Понимаю.
И вдруг он разозлился.
– Черт бы подрал и вас, и леденцы на палочке! Зачем же вы тогда приехали?!
Бедняга, кажется, слетел с катушек.
– Я же сказал, что ищу писателя.
– Но это же я!
Я встал. Похоже, само мое присутствие заставило его рассудок помутиться.
– Мне пора…
– Да посмотрите же на меня! Вот он я!
Нельзя было оставлять его в таком состоянии. Следовало заставить старика расстаться с навязчивой идеей. Сорвать, так сказать, оберточную бумагу, в которую были упакованы надежды.
– Послушайте, месье…
– Николя.
– Послушайте, Николя, вся это очень скверная затея. Мы стали жертвами розыгрыша, который устроили мои коллеги. Мне очень жаль.
– Вы не понимаете!..
Мой поклонник становился агрессивным! Я возмущенно ткнул пальцем в его сторону.
– Нет, это вы ничего не понимаете! Меня такое не интересует.
– Сто тысяч рождественских тортов! Это я, я написал «Примирение»!
Я снова сел на диван. Если бы у меня была вторая кружка гоголь-моголя, я бы выпил ее до дна.
– Вы автор книги «Примирение»?
– Именно это я и пытаюсь вам объяснить последние несколько минут!
– Но почему вы сразу не сказали?
Кажется, мои слова вывели его из себя. Он схватил печенье, чтобы успокоиться. Если бы мне нравилось рождественское печенье, я бы, наверное, последовал его примеру. Но я лишь глубоко вздохнул, пытаясь привести мысли в порядок.
– Давайте начнем сначала.
Он хотел что-то сказать, но я его остановил.
– Просто говорите «да» или «нет».
Он кивнул, жуя пряник.
– Так это вы написали «Примирение»?
– Да.
– Вы отправили рукопись в «Деламар»?
– Да.
– Стало быть, вы писатель.
– Нет.
Я выхватил у него пряник.
– Как это?
– Нет.
– Как можно писать «Примирение» и не быть писателем?
Он забрал у меня пряник.
– Могу я теперь говорить что-то, кроме «да» и «нет»?
Я грохнул кулаком по столу. И разбудил пластмассового Санта-Клауса, который начал петь Santa Baby. Никогда еще я не был так близок к нервному срыву.
– Ну конечно же!
Он не спеша доел пряник, а потом начал объяснять:
– Писателем ты становишься, когда у тебя есть опубликованные книги. Да, я написал «Примирение», но пока я всего лишь почтальон на пенсии.
Я не был согласен с его определением писателя, но спорить с ним не собирался. И тут до меня дошел смысл его последних слов. Он не Санта-Клаус, а почтальон…
– Вы почтальон в Почтограбске?
– На пенсии.
Сначала мэр Робер Курьер, а теперь Николя – почтограбский почтальон. Похоже, меня все-таки разыгрывают.
– Вы что, издеваетесь?
– Вовсе нет.
Поглаживая белую бороду, он добавил:
– А еще я больше тридцати лет был местным Сантой.
– Гоголь-моголь еще остался?
Николя улыбнулся, радуясь, что я оценил его кулинарные таланты, и вышел из комнаты. Я воспользовался передышкой, чтобы собраться с мыслями. Возможно, этот человек совершенно чокнутый, но все-таки я нашел своего писателя! Конечно, он выглядит совсем не так, как я представлял, но главное: надежда, что он подпишет контракт, жива. Еще не все потеряно! И возможно, я не лишусь работы в издательстве.
Николя принес еще две стеклянные кружки с гоголь-моголем. И я сразу перешел к делу.
– Николя…
Тут я понял, что не знаю его фамилии.
– Николя… а дальше?
– Ноэль[3].
– Вы что, издеваетесь?
– Да.
И он довольно захохотал, а его большой живот заколыхался.
Я невольно улыбнулся: он был остроумным – а это так важно для продвижения нового автора бестселлеров. Сделав глоток гоголь-моголя, я продолжил:
– Предлагаю подписать контракт на издание вашей книги с «Деламаром».
Вообще-то, я ожидал, что он будет вне себя от радости. Станет осыпать меня благодарностями. Восторг и признательность будут переполнять его.
Но меня ожидал сюрприз. Я был совершенно не готов к тому, что он скажет…
7
– Может быть.
Вот что он сказал. Не «спасибо», не «это самый счастливый день в моей жизни», а «может быть».
Он поправил на носу маленькие круглые очки и добавил:
– При одном условии.
К этому я совершенно не был готов. Я наивно полагал, что начинающий автор будет в восторге, даже в экстазе, от перспективы подписать договор с таким престижным издательством, как «Деламар». Итак, я был изумлен, но постарался держаться как профессионал.
– И что же это за условие?
Он снова погладил бороду – определенно, нервный тик – и сказал:
– У меня есть дочь, ее зовут Лали.
Он замолчал, будто ожидая моего одобрения. Учитывая его возраст, поздравления казались несколько запоздалыми, поэтому я коротко кивнул:
– Очень хорошо.
С явным облегчением он продолжил:
– Лали только что развелась, у нее непростой период. Она бросила работу, переехала, оставила всю прежнюю жизнь. У нее настоящий экзистенциальный кризис.
– Сожалею.
И я действительно сожалел. Мне было жаль молодую женщину, в чьей жизни настали не лучшие времена. Но я никак не мог взять в толк, какое отношение к делу имеют личные проблемы дочери писателя.
– Она не знает, что делать. Чувствует себя растерянной. Она отказалась от своей мечты. И что гораздо хуже, отказалась от Рождества.
– Что это значит?
– Она забыла, что такое дух Рождества, утратила радость жизни, надежду, желание делиться счастьем, верить в волшебство.
Мне стоило больших трудов, чтобы не поморщиться.
В жизни случаются вещи и похуже, чем неспособность радоваться праздникам. Вот у меня, например, как-то хватает сил держать себя в руках, несмотря на весь тот ужас, который вызывает у меня Рождество.
– И что же?
– Мне нужна ваша помощь.
– Чтобы доработать роман?
– Чтобы к нам вернулся дух…
– Творчества?
– Чтобы к нам вернулась радость…
– Радость сочинительства?
– Радость Рождества.
Я хотел сказать ему, что он обратился не по адресу.
На всей земле не было никого, кто хуже меня подходил бы для того, чтобы научить кого-то любить Рождество.
Он серьезно посмотрел на меня.
– Таково мое условие.
– Не понимаю. Объясните еще раз.
– Вы должны вернуть моей дочери любовь к Рождеству.
Я слышал об авторах, которые, прославившись, начинали предъявлять издателям безумные требования. Например, соглашались писать только в жарких странах или только на японской бумаге… Но такое я слышал впервые!
И поднял руки – сдаюсь.
– Не понимаю, чем я мог бы помочь…
Он подошел к своему столу и вынул из ящика стопку листочков. Я почувствовал, как возвращается надежда: еще один роман, не хуже «Примирения»? Может быть, он писал всю
