прошлой жизни была человеком почти вызывающе порядочным и при этом удивительно уверенным, что закон существует и работает. Что милиция должна ловить преступников. Что суд обязан разбираться, кто виноват, что нет судей, которые за всю карьеру вынесли несколько тысяч решений и ни одного — оправдательного. Если человеку по закону чего-то нельзя делать, то нельзя независимо от того, насколько дорогая машина ждёт его у входа и кто его родители.
С возрастом я, разумеется, научился думать сам, и понял, что мамино воспитание было малость наивным. Но некоторые вещи вколачиваются в характер и не вытаскиваются иначе, чем с мясом.
Меня всегда приводили в бешенство истории, где пьяное богатое чмо с влиятельным папочкой давило человека дорогой машиной, а через неделю неожиданно выяснялось, что за рулём сидел другой водитель. Где родственник чиновника бил кого-нибудь прямо перед камерами, потом запись «терялась», свидетели меняли показания, а следствие годами не могло определить, кто первым начал конфликт. Где предприятие месяцами не платило рабочим, владелец выводил деньги через десяток фирм, а потом появлялся на благотворительном вечере с речью о социальной ответственности. Даже если половина подобных историй раздувалась газетами, сам принцип, где для одного закон — бетонная стена, для другого — декоративная ограда по колено, через которую можно перешагнуть, даже не испачкав ботинок, корежил меня.
А теперь выяснялось, что в этом мире я нахожусь именно по богатую сторону такой ограды.
Настоящий Корбин не видела в этом ничего странного. Фамилия, положение, Дом, связи, собственные бойцы, исследователи за спиной — всё воспринималось естественной частью мира. Примерно как световые сигналы на машине «скорой» или ДПС: позволяют пересечь перекрёсток на красный, выехать туда, куда обычному человеку нельзя, заставить остальных уступить дорогу. У Даллосов роль такой мигалки выполнял герб. Он не давал полной безнаказанности, зато предоставлял весьма широкое пространство для манёвров.
Эдвин некоторое время наблюдал за мной и, видимо, заметил, что у него не вышло убедить меня. Он добавил мягче:
— Я не говорю, что следует поступать как последняя сволочь только потому, что положение позволяет избежать части последствий. Наоборот, чем больше у тебя власти, тем осторожнее ею следует пользоваться. Просто считай, что у нас больше пространства для решений. Сегодня это позволило нам остановить преступление.
Он коротко кивнул назад, в сторону оставшейся далеко позади аптеки.
— Представь на нашем месте обычного ремесленника. Он случайно замечает контрабанду, понимает, что хозяин аптеки связан со стражей, и пытается что-то сделать. К кому он пойдёт? К Брейсу? Тот объявит, что никакой сумки не видел. Олрик подтвердит. Товар исчезнет в течение часа, а ремесленника, если особенно не повезёт, самого обвинят в попытке ограбления. У него нет людей, способных удержать подозреваемых. Нет фамилии, которая заставит начальника участка выслушать его. Нет возможности поднять документы и заставить чиновников провести нормальную проверку.
— А у нас есть.
— Именно! Поэтому сегодня мы могли позволить себе не отступить перед двумя так называемыми стражами закона. Они защищали преступление, и тот факт, что на груди у одного висел жетон, не делает его правее нас. Если ради того, чтобы не позволить ему уничтожить улики, Роуэн сломал руку, я переживу эту моральную трагедию без особых страданий. Кстати, что-то я не заметил, чтобы ты был против присвоения порошка, а ведь его хранение — тоже нарушение закона.
Ну, тут отец прав. Но одно дело — какой-то там порошок, а другое — убийства, кражи…
Или это тоже маневры с собственной совестью?
— И не недоценивай собственное положение и пользу, которое оно может принести. Мир огромен, Корбин, а в его масштабе даже наш Дом — пыль. Когда-нибудь ты можешь стать врагом человека, у которого будет больше денег, связей, силы и влияния, чем у тебя. Не обязательно потому, что сделал что-то плохое; иногда достаточно оказаться между ним и тем, что ему нужно. Тогда ты поймёшь, зачем существуют все ресурсы Дома и почему нельзя добровольно отказываться от преимуществ только потому, что тебе нравится так называемое «равенство». Если противник нарушит правила, а ты останешься в пределах закона из принципа, твоя порядочность может стать эпитафией для всей семьи.
— То есть, если на кону выживание Дома, закон уже не имеет значения?
— Если на кону действительно выживание Дома, ты обязан сделать всё необходимое, чтобы он выжил. Потом можешь объясняться, платить штрафы, отдавать земли, просить прощения у Короны или принимать последствия. Но сперва твои люди, твоя семья должны остаться живы. Я живу ради Дома. Чтобы жили мои дети и жена, чтобы жили наши люди, чтобы твои двоюродные и троюродные братья и сестры жили и могли поддерживать друг друга.
Несколько минут карета катилась молча, пока я снова не вспомнил о сумке под сиденьем.
— Хорошо, теперь расскажи о порошке. Если ты собираешься его продать, разве это не прямой удар по коронной монополии?
Эдвин неожиданно усмехнулся.
— Несколько свёртков контрабандного сырья — не удар по Короне, Корбин, это баловство.
— Пять тысяч золотых выглядят довольно серьёзным баловством.
— Для тебя сейчас — несомненно. Для Короны такие объёмы незначительны и не опасны. Если бы я начал систематически покупать сырьё, создавать собственное производство боевых эликсиров, тогда разговор был бы совсем другим. Одна сумка — всего лишь дорогой товар.
Я покосился вниз.
— И что мы будем делать, когда стража придет обыскивать поместье?
— Никакого обыска не будет. Иначе Олрик должен будет объяснить, почему через его лавку ходил человек с коронным сырьём. Брейс будет молчать, потому что он тоже замазан. На Пелла надавит Брейс. Тому мужчине придётся отвечать, чей товар он нёс, кому собирался его передать и откуда получил, потому он тоже промолчит. Брейс понял всё это раньше тебя, поэтому и потянулся за гранатой. Он видел, что сумку у нас не отберёт, а я могу потребовать настоящего расследования: поднять маршруты патрулей, проверить его счета, допросить аптекаря отдельно, обратиться к коронным чиновникам по вопросу сырья. При честной проверке ему грозила в лучшем случае тюрьма. Если докажут участие в обороте коронных компонентов, вполне могут отправить на рудники. Вот он и попытался во что бы то ни стало отнять сумку.
Я снова вспомнил лицо сержанта перед тем, как рука нырнула в подсумок. Теперь его приступ бешенства выглядел уже не таким бессмысленным.
— Значит, настоящую историю постараются замять?
— Они постараются договориться о версии, которая устроит всех. Не удивлюсь, если завтра выяснится, что они поднимались по лестнице и падали, поднимались и падали.
— Ладно, с этим понятно. Но все-таки я не услышал, что ты собираешься делать
