немногочисленному сегменту этой публики — кривым. Вот теперь и думай, как спрятаться и куда.
Раньше они не ведали обо мне и являлись добычей, а теперь я не знаю о них, но зато весь мир знает, где меня искать.
— Вы понимаете, о чем я хочу вам сказать, Андрей Михайлович?
— Понимаю. — я кивнул и задумчиво уставился в потолок. — Мое происхождение открывает такой путь наверх, который недоступен большинству, а Дары делают этот путь намного проще и значительно короче. И если наверху есть больные Туманным синдромом, то они захотят сделать так, чтобы мой путь оборвался как можно раньше. Все очевидно.
— Вы так говорите, Андрей Михайлович, будто не видите проблемы, а она имеется и весьма серьезная. — холодно вмешался Каворский. — Возможно, вы считаете, что таким способом приманите БТС для заклания? Этого не случится! Те, кто прорвался через проверки службы общественной безопасности еще на Периметре — это очень хитрые и хладнокровные люди. Они не будут действовать самостоятельно, а найдут исполнителей. Таких хватает, поверьте. Или вы считаете, что они побегут прятаться? Возможно, но все же ваше устранение представляется куда более реальным вариантом.
— И нельзя сбрасывать со счетов интересы других держав. — поддержал коллегу Тувко. — Одаренные, имеющие возможность пошатнуть баланс сил всегда под прицелом. В буквальном смысле, Андрей Михайлович!
— И в опасности не только я, но и те, кто окажется рядом. Дорогие мне люди. — подытожил я, глядя на ухмыляющегося Ефимова. — Единственный вариант — это на время скрыться из поля зрения. Закрытая база вдали от города или защищенный квартал в Москве.
— Все верно, Андрей Михайлович и я не понимаю — к чему ирония в вашем голосе? — Каворский не мог быть не в курсе того, что Ефимов мне все это уже говорил. — Вы — патриот, пусть и не любитель размахивать флагами. В ваших силах сделать наше отечество сильнее, но для этого нужно оставаться живым.
— Товарищи, а давайте посмотрим на ситуацию с моей стороны. — я качнулся вперед, совсем некультурно сложил локти на стол и нахально усмехнулся. — Глава КГБ грозит кривыми, которых прошляпили СОБ. СОБ пугает шпионами, которых КГБ в упор не видит у себя под носом. Мой директор изо всех сил пытается убедить меня забиться в нору подальше и поглубже. И вы все втроём даже не пытаетесь опротестовать заявления друг друга. И почему так происходит? Потому что вы не компетентны или потому что получили приказы решить мою судьбу?
Я добавил в голос металла и не убирая улыбки, отчеканил:
— Черта с два! Всем вам минус одно очко доверия, товарищи взрослые. Я уже прятался в дыре и мне это не понравилось, ну а если ваше начальство хочет лицезреть меня перед своими очами в Москве, то пусть катится в жопу. В Красноярске у меня дела. Только попробуйте встать между мной и ублюдками из старой крови — не прощу. Хотите лояльности? Тогда просто не мешайте и делайте свою работу.
Тувко выудил сигарету из пачки, закурил и выпустил колечко дыма в потолок.
— Свою работу, молодой человек? А если наша работа заключается в поимке тех, кто убивает других Одаренных? БТС или нет — неважно. В любом случае — это убийство. Что скажете, Андрей Михайлович? Я не прав?
— Скажу — выдайте мне свидетельство и продолжайте работать, Александр Иванович.
Более никто не сказал ни слова. Не попрощался и не пытался надавить авторитетом. Тувко куда-то ушел, жестом показав оставаться на месте и оставив в комнате табачную вонь, а вслед за ним также молча удалился Каворский. Спустя полчаса незнакомая сотрудница СОБ выдала заламенированное свидетельство и мы удалились. Все четко, сухо, безэмоционально.
Всегда бы так. Обиделись главы серьезных секретных служб или нет? Конечно нет! Не те люди, но все равно — этот непонятный маневр с молчанкой немного напрягал и пришлось уточнить сие у Ефимова, исполняющего роль водителя:
— Они обиделись, что ли?
Волга резко вильнула, а как только выровнялась, то салон автомобиля сотряс хохот Егорыча. Не сразу он успокоился, а затем я, сидя на задней сидушке, углядел движение руки, характерное для человека, утирающего слезы.
— Я все никак не привыкну к этим твоим крайностям, Андрей. То ты чужие мотивы до дна видишь, то тупишь на ровном месте, как самый простой малолетка. Как в тебе все это уживается?
— Как надо, так и уживается! — огрызнулся я в ответ. — Если вы такой умный, то поясните, что там произошло нормальным языком.
— Это можно. И начну с себя. — голос Ефимова обрел серьезность. — Я по-прежнему уверен, что детский дом нужно переносить в более безопасное место. Я не на тебя работаю, граф, а на всех вас, вместе взятых. И безопасность для меня в приоритете. Это понятно?
— Это понятно. — не менее твердо ответил я. — На мой вопрос ответьте.
— Это только первое «па» в танце, на который ты пригласил слишком много кавалеров. — он вновь хохотнул и мне это очень не понравилось.
— Еще проще, пожалуйста.
— Можно и проще. Тебя попробовали на зуб и ты оказался чуть тверже, чем хотелось бы. Теперь попробуют постучать тобой об стол, размочить в молоке и с аппетитом сожрать.
Вот теперь я уже не выдержал.
— Егорыч, старый ты хрен! Мало мне загадок с теми двумя, так и ты начинаешь⁈ Говори нормально!
— Теперь они будут укутывать тебя в заботу, подарки дарить и ждать, пока сам с просьбой о помощи не прибежишь. Может, ситуации подстроят такие, что у тебя и выбора не будет. Придётся идти и просить. Так понятно?
Я глубоко вздохнул, утихомиривая грозившие вырваться наружу ругательства.
— Это и так понятно все. Почему они одновременно замолчали и ушли, даже не попрощавшись?
— А-а-а-а, вот ты о чем. Ну тут и подавно все просто — я не знаю.
— Егорыч, *****, ты какого *** ******** из меня делаешь⁈
Мда, не удержалась злоба внутри, а этому хоть бы что. Только больше веселья в смехе добавилось. Шутничок, ***.
Дома нас ждали. Не то чтобы это явилось сюрпризом. Даже наоборот — некоторых людей я рад видеть не только из-за их пользы интернату, но и потому, что они успели заслужить мою искреннюю симпатию. Впрочем, другие под нашей крышей появлялись редко. Не пропустит сторож никого без согласования директора.
Серьезный мужик,
