Тем временем кожа гуру Масамджхасары приобретала странные оттенки: сначала он побагровел, потом полиловел, потом стал пепельно-серым и, наконец, совершенно, как уголь, черным. Уже одно это внушало тревогу, но дальше все стало намного хуже. Из его ушей, ноздрей и даже из-под грязных ногтей повалил дым. В следующее мгновение гуру открыл рот и — вместе с новыми клубами дыма — испустил чудовищный рев. Заодно он пнул ногой тележку, на которой лежала Королева-кобра и стоял кувшин в водой. Не разлейся эта вода, возможно, гуру мог бы вылить ее на себя и спастись, но… Пошатываясь, он побрел в дальний конец палаты и плюхнулся на стул между Нимродом и господином Ракшасом. Там он и остался, судорожно дергаясь и источая все новые клубы дыма, которые валили из-под его широкой задницы.
— Он сошел с ума! — вопил Дыббакс, стараясь, несмотря на ремни, повернуться так, чтобы получше разглядеть, что происходит с бьющимся в конвульсиях гуру.
— Не думаю, — сказал Джон. Не успел он договорить, как тело гуру окутало тонкое синее пламя, и он начал гореть, словно фитиль огромной свечи. — Похоже на спонтанное самовозгорание, я читал про это в одном журнале. Иногда люди так загораются, без всякой видимой причины.
Палату заполнила вонь паленой шерсти, и через пару секунд дети поняли, что так пахнет густая, грязная борода гуру, которую как раз объяло пламя. В ужасе, не смея отвести глаз, дети смотрели, как из горящей бороды вылетела большая навозная муха со слегка опаленными крылышками. Она шумно гудела, сожалея о своем убогом, но надежном пристанище.
— Что же тут спонтанного? — сказала Филиппа. — Сам он это и устроил. Зато выяснил, что джинн и вправду сделаны из огня. Что ж, поделом. А может, он просто слишком сильно сосредоточился на собственном нешамах. И добыл огонь в себе самом.
— Так или иначе, он труп, — сказал Дыббакс. — И будет горсткой пепла.
Поскольку гуру Масамджхасара не шевелился, а только потрескивал и плевался, точно раскаленный жир на сковородке, близнецам пришлось согласиться с Дыббаксом. Гуру был мертв.
Джон напрягся, пытаясь вывернуться из ремней. Но они были кожаные и затянуты накрепко.
— Ну, что будем делать? — спросил он.
— Остается надеяться, что Джаггернаут вернется и нас отвяжет, — сказала Филиппа.
Они подождали несколько минут и принялись звать на помощь.
Но все напрасно.
Синее пламя, охватившее тело гуру, сходилось над его головой в желтый трепещущий конус, а лицо, все еще отчетливо видное сквозь огонь, оставалось удивительно благостным и спокойным, будто он наконец достиг высшего знания. Так оно, в сущности, и было.
— Видно, придется полежать тут, погреться у костерка. — Дыббакс безжалостно рассмеялся, видя, что Филиппа старательно отворачивается от развернувшегося у них на глазах ужасного зрелища. А поскольку Дыббакс
был из тех, кто не преминет сделать безвкусное, пусть даже очевидное замечание, он добавил: — А ведь хорошо горит, гад. В этом ему не откажешь.
Глава 18
Спасение
Несколько долгих часов тело гуру Масамджхасары оставалось на стуле между Нимродом и господином Ракшасом и горело там медленным и ясным синим пламенем. Поскольку дети не могли сами расстегнуть ремни, которыми их привязали к койкам, большого выбора у них действительно не было — оставалось смотреть, как горит гуру, и ждать, чтобы Джаггернаут или какой-нибудь другой санитар выпустил их на волю. Но время шло, и стало ясно, что никто к ним особенно не спешит. Более того, они слышали в отдалении завывания койота. А раз эта зверюга еще на свободе, вряд ли кто-нибудь рискнет сейчас сунуться в лабораторию. Это могло бы повергнуть детей в глубокое уныние, но, по счастью, как раз в это время они обнаружили, что температура в палате постепенно повышается и Нимрод с Рикшасом, лежавшие совсем рядом с горящим телм, начинают оттаивать.
Под их койками образовались огромные лужи, и скоро весь пол лаборатории был залит водой, дети понимали, что старшие джинн скоро разморозятся и очнутся, но им ужасно хотелось поторопить события. Чтобы их друзья быстрее пришли в себя, они принялись кричать и шуметь, словно пребывания возле горящего трупа было недостаточно. Вскоре Нимрод и Ракшас начали дышать все заметнее, все глубже, и наконец Нимрод заскрежетал зубами, застонал, зевнул и открыл глаза.
— Нимрод! — окликнул его лежавший ближе всех Джон. — Как здорово! Ты проснулся!
Нимрод снова зевнул, поморгал, пытаясь убрать застившую глаза пелену, медленно сел и обхватил руками голову, явно мучаясь от нестерпимой боли.
— Закатай меня в бутылку! Как же отвратительно я себя чувствую! — произнес он. — Точно проспал сто лет. И где это я? И…
Тут он увидел рядом с собой горящего человека и мгновенно скатился с кровати.
— Что с ним случилось?
— Потом объясню, — сказал Джон. — Сначала расстегни эти ремни. Мы лежим тут привязанные уже целую вечность.
— Да, да, конечно, — сказал Нимрод, аккуратно обходя горящее тело гуру. — Прости, Джон, я вас и узнал-то не сразу, ни тебя, ни твою сестру. А это кто? Дыббакс? Верно, Дыббакс! Дети, почему вы изменили цвет кожи с тех пор, как я видел вас в последний раз? Я принял вас за азиатов.
Джон подергал головой вправо-влево, как делают индийцы во время танца, и ответил на хинди:
— Если ты принял нас за жителей Индии, так мы и вправду местные. Пока.
Пока Нимрод отвязывал детей, они наперебой рассказывали ему всю историю — с самого начала и до того момента, когда гуру Масамджхасара загорелся прямо у них на глазах.
— Глупец, — вынес свой приговор Нимрод. — Я бы заранее сказал ему, чем это кончится. Но он ведь и не подумал спросить.
Нимрод подошел к господину Ракшасу, который никак не приходил в сознание. Видно, жизненных сил у старика было уже немного.
— Такая история случилась не впервые, — продолжал Нимрод. — Мундусяне и раньше пробовали вводить себе кровь джинн. Например, был в пятнадцатом веке такой польский рыцарь по имени Полоний Ворстий. Был да сплыл. Потом еще графиня Мезенская, в тысяча семьсот тридцать первом году. Оба, конечно, загорелись, как наш гуру. Именно эти две истории и породили идею о спонтанном самовозгорании. На самом деле это полная ерунда. Никто без причины не загорается. Они загорелись из-за несовместимости джинн-крови с теми бактериями, которые в огромном количестве присутствуют в человеческом организме. Дело в том, что при размножении бактерии происходит выброс тепловой энергии, возникает высокая температура. У мундусян бактерий намного больше, чем у джинн, — и на поверхности тела, и внутри. А несколько веков назад, когда люди мылись куда реже, чем теперь, бактерий на теле было еще больше. Бактерии делают человеческую кожу очень горючей. И кровь джинн действует на нее подобно спичке. Поджигает.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
