Но в этот раз, если б вы не нагрянули, я б точно уехал, потому что хозяин ужо свыкся с Селимом, здоровье у него наладилось, – и я ему об этом сказал, и то, что человек должен иметь право, а то молодость проходит, и я так давно и верно ему служу, прикованный к этому самому месту, все равно что сторожевой пес, а он все «увидим» да «увидим» – и смеялся, сэр, эдакой ухмылкой, и прикуривал папиросу. Типа «да ладно тебе, Гослинг». Он стоял на том же точно месте, где вы сейчас, сэр, и ужо пошел было к дому. Тогда-то я ему и врезал. Он своей тушей навалился на край колодца, а тут еще вы должны были с минуту на минуту… О господи!
Перейдя на нечленораздельное бормотание, Гослинг умолк.
На последних словах Медфорд невольно отступил назад. Оба стояли посреди двора и молча смотрели друг на друга. Одинокий лунный луч, нащупав лазейку между крепостными стенами, заглянул в зловещую тьму колодца.
1930
Зернышко граната[39]
I
Шарлотта Эшби задержалась на пороге. Яркий мартовский день сменили сумерки, гул и толчея города достигли своего апогея. Оставив городской шум за спиной, она на мгновение замерла в старинном, отделанном мрамором подъезде, прежде чем вставить ключ в замок. В прихожей горел свет, и за задернутыми шторками двери все внутри виделось размытым пятном, в котором невозможно было разглядеть какие-либо детали. В первые месяцы после свадьбы Шарлотта обожала возвращаться в дом на тихой улице, давно покинутой деловыми конторами и модными магазинами. Контраст между бездушным ревом Нью-Йорка с его слепящими огнями, нагромождением транспорта, зданий, жизней, идей и этим укромным убежищем, которое она звала домом, неизменно согревал ее душу. Она нашла – или верила, что нашла, – свой крошечный островок в самом сердце урагана. Увы, в последнее время все изменилось, и она каждый раз колебалась на пороге, заставляя себя войти.
Стоя перед дверью, Шарлотта представляла себе знакомую картину: прихожая со старинными гравюрами на стенах, круто уходящая вверх лестница, а слева – библиотека мужа, полная книг, трубок и потертых кресел, располагающих к раздумьям. Как она любила эту комнату! Затем, наверху, ее гостиная, где после смерти первой жены Кеннета не меняли ни мебель, ни обои, потому что на ремонт вечно не хватало денег. Однако Шарлотта сумела переделать комнату под себя, переставив кое-какие предметы, добавив больше книг и столик для свежих журналов. Еще во время своего единственного визита к первой миссис Эшби – холодной, надменной женщине, которую она едва знала, – Шарлотта с белой завистью озиралась по сторонам, чувствуя, что именно о такой комнате мечтала сама; и вот уже больше года она распоряжалась ею по своему усмотрению, спешила вернуться сюда зимними вечерами, чтобы засесть с книгой у огня, или ответить на письма за просторным столом, или просмотреть тетрадки мужниных детей, пока не заслышит его шаги.
Иногда к ней заходили друзья, чаще она оставалась одна – ей это нравилось больше всего, потому что таким образом она могла мысленно побыть с Кеннетом, вспомнить о том, что он сказал, когда они расставались утром, представить, что он скажет, когда поднимется по лестнице, застанет ее одну и прижмет к себе.
Теперь же вместо этого она думала лишь об одном: ждет ли на столике в прихожей письмо. Пока она не убедится, что его там нет, в голове ни для чего другого места не оставалось. Письмо всегда выглядело одинаково – квадратный серый конверт с надписью «Кеннету Эшби, эсквайру», выведенной размашисто, но как-то очень бледно. Шарлотту с самого начала удивляло, что человек с такой твердой рукой так слабо нажимает на перо – то ли чернила были на исходе, то ли запястью еле хватало сил. Причем, вопреки типично мужским изгибам, почерк явно принадлежал женщине. Бывают почерки бесполые, бывают явно мужские; а надпись на сером конверте, несмотря на уверенный, властный нажим, явно была выведена женской рукой. Кроме имени получателя не стояло ничего: ни адреса отправителя, ни штампа. Письмо, по всей видимости, доставляли лично, но кто? Конверт наверняка бросали в почтовый ящик, а горничная, когда закрывала шторки и включала свет, его оттуда извлекала. Во всяком случае, Шарлотта всегда находила его именно вечерами, после наступления темноты. Хотя после замужества писем пришло несколько – точнее, семь, – они так походили друг на друга, что в ее сознании слились в одно аморфное «оно».
Первое появилось сразу после их возвращения из долгого свадебного путешествия. Они ездили в Вест-Индию и в общей сложности отсутствовали в Нью-Йорке больше двух месяцев. Тогда, войдя в дом после ужина у свекрови, Шарлотта увидела на столике в прихожей серый конверт. Она заметила его раньше, чем Кеннет, и сразу подумала: «Где-то я видела этот почерк», но так и не вспомнила, где именно. С тех пор она всякий раз безошибочно узнавала серый конверт с едва различимыми буквами, хотя в тот первый вечер не придала бы ему значения, если бы случайно не глянула на мужа, когда тот увидел письмо. Все произошло в одно мгновение: он взял конверт со стола и поднес к близоруким глазам, чтобы рассмотреть бледную надпись, затем резко выдернул другую руку, которой держал Шарлотту под локоть, и, повернувшись к жене спиной, отошел к висящему на стене светильнику. Она ждала какого-то возгласа, восклицания; ждала, что он откроет письмо, однако муж, не говоря ни слова, сунул конверт в карман и пошел в библиотеку. Она последовала за ним, они, по обыкновению, сели у камина и закурили; муж по-прежнему молчал, задумчиво откинув голову на спинку кресла и не сводя глаз с пламени. Наконец он провел рукой по лбу и сказал: «Тебе не показалось, что у матери было ужасно душно? У меня голова просто раскалывается. Ты не против, если я пойду уже лягу?»
Так случилось в первый раз. Шарлотта не видела, как муж реагировал на остальные письма. Обычно они приходили до его возвращения. Едва взглянув на столик, она оставляла конверт в прихожей, а сама шла наверх. Но даже не видя письма, она всякий раз могла бы догадаться о нем по лицу мужа, когда тот входил в столовую, – а в такие вечера он редко показывался до ужина. Кеннет явно предпочитал знакомиться с содержимым письма в одиночку, а когда выходил, то выглядел постаревшим, безжизненным, отсутствующим. Он едва замечал жену и порой молчал целый вечер напролет,
