«Немного же ты женской ласки в жизни видел, подумала я, если от такой малости таешь как воск…» Я впервые наблюдала его в подобной ситуации как бы со стороны. Мне его даже немножко жалко стало.
Потом мы примеряли якобы только что сметанный сарафанчик, и Николай Николаевич высоко оценил наш фасон. По его глазам было видно, что оценил и фигурку. Эта хулиганка, как бы желая получше рассмотреть себя со всех сторон в зеркале, принимала такие немыслимые позы, что Николай Николаевич аж взопрел, заерзал и не знал куда глаза девать. А Тамарка, прекрасно это чувствуя, приспустила сарафан на плечах и с самым невинным видом спросила у меня:
— Может, плечи чуть-чуть опустим?
— Пожалуй, — глубокомысленно согласилась я, еле сдерживая предательский смешок.
Я поправила ей плечи, распустила пару стежков на спине и подогнула края. «A ведь она права, — подумала я, — грех скрывать такую спину». У нее была красивая спина, сухая, но без единой косточки, без этого женского горба под шеей. Довольно высокая шея мягко переходила в плечи. Глядя на эту спину, трудно было себе представить те тысячи ведер с раствором, которые Тамара перетаскала на стройке.
Но самым большим ее сокровищем была кожа, идеально гладкая, смуглая, несколько даже оливкового оттенка, делающая ее фигуру похожей на статуэтку из бивня мамонта.
Тамара завертелась еще отчаяннее, стараясь заглянуть себе за спину. И все это с самым невинно-озорным видом, словно девчонка-подросток в кругу своих сверстниц, как бы не замечая Николая Николаевича. Я заметила, как тот, бедняга, украдкой вытер пот со лба.
Потом она удалилась в мою спальню, переоделась в серебряное платье и вернулась прежней Золушкой, скромной и застенчивой. И с этого момента (это было видно невооруженным взглядом) она словно приобрела над Николаем Николаевичем некую магическую власть.
Весь остаток вечера он не отрывал от нее глаз, как завороженный. Не пропускал ни одного слова. Расцветал под ее простодушно-восхищенными взглядами. Принялся рассказывать о своих военных подвигах, сыпал анекдотами, смешными историями. Я его ни разу таким не видела… Даже было немножко неприятно… Я, может быть, даже и расстроилась бы, если б не понимала, как жалка его роль в этом спектакле, который придумала и поставила я. Разумеется, с Татьяной.
Под конец вечера, когда пришло время прощаться, он робко вызвался проводить Тамару. По тому, как он обрадовался, когда Тамара согласилась, я окончательно убедилась, что наш план начинал удаваться.
Машину, как мы с Татьяной и предполагали, Николай Николаевич, направляясь ко мне, на всякий случай отпустил, и потому они с Тамарой пошли пешком, благо теплый и светлый июньский вечер к этому располагал.
Тамара объявилась только через неделю. Она позвонила уже из квартиры Николая Николаевича и сказала с хриплым довольным смешком:
— Девчонки, с меня причитается…
Так мы нейтрализовали Николая Николаевича. Это была первая идея Татьяны, которая оправдала себя.
39
Но оказалось, что мы старались напрасно. В ежедневных звонках Принца вдруг сделался перерыв на целых пять дней. Я не знала, что и думать, пока он наконец не позвонил.
По его голосу я сразу поняла, что случилось что-то не поправимое… Он долго спрашивал о моем здоровье, о том, как я живу, не беспокоят ли меня наши общие «друзья». Я отвечала односложно, напряженно ожидая, когда же он заговорит о главном — о визе, но он увлеченно рассказывал о том, что его любимая лошадь взяла большой приз в Англии…
— Случилось что-то плохое? — перебила я его.
— Да, — после томительной паузы ответил Принц. — Только я не знаю, насколько…
— Что? — прошептала я.
— В советском посольстве мне сказали, что по представлению компетентных органов вопрос о моей визе откладывается ровно на год…
— Это окончательно? — я закрыла глаза и откинулась на спинку стула, так как стены комнаты поплыли кругом передо мной.
— Я записался на прием во дворец. Этого не стоило делать по очень многим соображениям, но я пошел на это.
— Там могут помочь?
— Если захотят. Но там очень недовольны моим поведением…
— Тебе придется извиняться за свое поведение?
— Нет. Это означало бы отказаться от тебя…
— На что же ты надеешься?
— На человеколюбие. Я иду как простой смертный. И если и в канцелярии записали меня на прием, то я вправе надеяться на чисто человеческое участие и монаршую любовь к своим подданным…
— Когда ты туда идешь?
— В среду.
— Я буду молиться за тебя…
— Ты же комсомолка…
— Наверное, уже бывшая, — сказала я. — Никак не соберусь съездить и заплатить членские взносы. Наверное, меня уже давно исключили из комсомола. По представлению тех же органов… — я говорила чтобы не закричать, не завыть по-звериному.
— А я бывший принц, — попробовал пошутить он.
— Бывших принцев не бывает, — печально сказала я. — Бывшими они становятся только тогда, когда из Вашего Высочества превращаются в Ваше Величество… Но о короле не принято говорить — бывший принц.
— Наверное, ты права… — задумчиво сказал он.
— Еще как права, — сказала я.
Его просто не приняли во дворце. Впрочем, причины бы ли самые уважительные: сперва болезнь, а потом срочный отъезд королевской семьи на отдых для восстановления королевского здоровья.
Кто-то из приближенных ко двору посоветовал Принцу последовать за королевской семьей на курорт и подойти во время отдыха по-родственному. Принц совету не последовал, так как это уже был вопрос чести. Если бы он подошел к царствующей особе по-родственному, то автоматически потерял бы право на свою просьбу.
В бешенстве я позвонила Николаю Николаевичу домой и прямо по телефону, не считаясь с тем, что наш разговор наверняка записывают, обрушилась на него с бессмысленными обвинениями в том, что он испортил мне всю жизнь.
Он долго не мог от меня добиться, в чем же, собственно, дело, но когда я ему наконец рассказала, он, как мне показалось, погрустнел:
— Надо же… — растерянно сказал он. — Среагировали… Тогда действительно плохо… Представление ушло очень давно и никто не надеялся на то, что МИД на него среагирует как надо… — И что же теперь прикажешь мне делать? — прорычала я. — Боюсь, что придется год ждать… Даже если мы отзовем свое представление, то в какое положение мы поставим посла? Он что, должен будет извиниться перед ним? Мол, простите наши органы, которые оказались не столь компетентными, как мы рассчитывали… А мы сами в каком положении окажемся перед МИДом?
