— Я сегодня заработал несколько сестерциев и хочу их пропить. Деньги вызывают столько соблазнов, что самое лучшее побыстрее от них отделаться. Но мне нужен товарищ. Не смотри на меня с таким осуждением, друг, — Сатерн подозвал хозяина и потребовал амфору фалернского и жареных колбасок.
— С чего это ты решил выбрать меня? — спросил раб.
— Я философ и сразу вижу человека склонного к размышлениям.
— Философ? — раб криво усмехнулся. — Ты больше смахиваешь на доносчика-фискала.
— Фискала? Почему ты так думаешь, друг мой?
— По твоей роже видно, что ты законченный мошенник.
— Человек умеющий читать по лицам — умный человек. Я не ошибся в выборе собеседника. Для начала я представлюсь тебе, друг. Меня зовут Критий. Я философ и принадлежу к школе стоиков.
— Стоиков? — раб захохотал. — Ты пьяница и чревоугодник. Я до того как стать рабом, был писцом в славном городе Коринфе, а затем в Афинах. А это родина философии.
— Но, тем не менее я стоик. Разве страсть к вину противоречит учению стоиков, друг? Ничуть. Но скажи мне твое имя. Оно есть у тебя?
— А зачем рабу нужно имя? Какое дело вам свободным до тех, кто беден и нищ?
— Ты прав, назвав меня свободным, но я столь же нищ, как и ты сам. У меня так же нет своего угла. Ты даже в этом плане счастливее меня. Твой хозяин все кормит тебя и заботиться. А я никому не нужен. И моя свобода в том, чтобы однажды умереть под забором. Хотя не подумай, друг, что я жалуюсь на жизнь. Для моих размышлений о человеческой природе и смысле бытия достаточно бочки, какая была у Диогена.
Произнеся эту речь, Сатерн рассмотрел на ошейнике раба имя хозяина. Помпедий Руф! Ниточка была в его руках. Он чувствовал, что напал на след. Главное не упустить его.
— Но сегодня ты пьешь вино, Критий.
— Сегодня да.
В этот момент служанка поставила на стол амфору, фиал и целое блюдо кровяной колбасы.
— Угощайся, друг раб. Если ты желаешь, чтобы я именно так называл тебя.
— Я тоже привержен к вину, Критий, — раб щедрой рукой до краев наполнил свой фиал.
— Как все философы. А что привело столь образованного человека так далеко от Афин?
— Судьба и злой рок. Я проиграл доверенные мне деньги. Затем пытался бежать, но меня схватили и продали в рабство в уплату долга. Я люблю игру не менее, чем вино.
— Игра есть обман, — назидательно поднял вверх палец Сатерн-Критий. — Невежды думают, что можно обогатиться просто так, без всяких усилий.
— Вот в этом ты прав. Невежда — слепец, а обман — пелена на его глазах. Распиши пелену в любой цвет, но она останется пеленой. Правда же прозрачна, как родниковая вода. И правда в том, что я теперь одет в рубище и выполняю чёрную работу.
— Но судьба ведь может измениться, — сказал Сатерн. — Сегодня ты раб, а завтра свободный человек. Не так ли? На все воля бессмертных богов.
— Я не верю в богов, Критий. Все ваши развратные боги суть выдумка ограниченных людей. И не они правят миром.
— Но кто же тогда? Кто правит нашим людским муравейником, если не Юпитер?
— Разум! Или Великий Нус! Он распределен в природе по частицам. Даже в рое пчел есть маленькая доля вселенского разума. Он есть и у нас людей. Хотя я сомневаюсь, что у людей его больше чем у пчел.
— Ты так думаешь? Это мне нравиться. Но если нами правит Нус, или Разум, то все в жизни должно быть подчинено законам разума и выгоды.
Они снова выпили по полному фиалу.
"Этот раб не часто пьет вино и опьянеет раньше, чем я, имеющий столь солидную практику. И тогда я постараюсь узнать, зачем он приходил к гладиатору!"
— А если так, — продолжил Сатерн-Критий, — то мне нечего бояться страхов загробного мира. И если нет никаких богов, то нет и жизни после смерти! Земная юдоль — вот наш Олимп и наш Аид.
— Ты говоришь страшные вещи, Критий, — произнес раб. — А как же божественный цезарь?
— А что цезарь? Ты думаешь, что философа-стоика можно напугать цезарем? Что мне могут сделать — убить? Это совсем не пугает меня. Все мы умрем когда-нибудь. Сегодня или завтра. Не все ли равно когда.
— Но человеческие существа стремятся продлить свою жизнь любой ценой. Разве ты станешь это отрицать?
— Нет. Но это люди глупые. Они не понимают глубокого смыла человеческой жизни.
Они снова выпили. И Сатерн решил перейти к цели которую преследовал.
— Я бы отдал свою жизнь во имя цели. Но вот где найти такую цель? Хотелось бы погибнуть с великой славой. Как Евн-Антиох (Евн-Антиох — раб сириец, возглавивший в 137 году до н. э. восстание рабов в Сицилии. Был провозглашен царем. Его царство рабов существовало около пять лет).
— Евн-Антиох? — удивился раб. — А кто это такой?
— А ты разве не знаешь? — Сатерн поднял на раба глаза. — Это вождь рабского восстания на Сицилии. Простой раб из Сирии поднял восстание и рабы, провозгласили его царем Сицилии под именем Антиох. Он правил в течение нескольких лет.
— Расскажи мне о нем подробнее.
— Тссс! — Сатерн приложил палец к губам. — Такие разговоры крайне опасны. Ты не боишься? Я лично ничего не боюсь, но если нас с тобой схватят то отвечать будешь и ты. Только за то, что слушал.
— Говори! — раб выпил еще вина.
Сатерн поведал ему историю давнего сицилийского восстания рабов, которую знал очень хорошо. Раб слушал его с замиранием сердца и фискал понял, что сейчас плод сам упадет к его ногам….
…Децебал принес Кирну в камеру небольшую корзину с продовольствием и амфору с вином. Охранник охотно пропускал его за небольшую плату, и они могли общаться с узником.
— Это ты, Децебал? Рад твоему приходу, друг.
— Я хочу угостить тебя вином. Отменное.
— Спасибо. Здесь кормят очень плохо. Да ты и сам отлично это знаешь. Но я престал быть чревоугодником и вкушаю любую пищу со словами благодарности господу. Ведь жить мне осталось совсем не долго, Децебал.
— Не говори так, Кирн. Я не дам тебе просто так погибнуть.
— Ты еще не оставил мысли о восстании?
— Нет. Теперь эта мысль стала моей основной целью. Освободить гладиаторов и привести их к свободе. Пусть даже большое восстание у нас не получиться, но мы попытаемся нанести удар по Риму, или хотя бы вырваться из душных для раба объятий Италии.
— Это правильно, друг. Господь поможет тем, кто стремиться к свободе, хоть ты и не веришь в него.
— Я верю в Спартака. Он мой бог и мой гений. И он укажет мне истинный путь к свободе. И тогда я приду за тобой, и мы уйдем вместе…
….Келад вернулся в казармы и первое, что он увидел — это были вязанки дров сложенные во дворе для кухонной надобности.
