— назад. — Ты. Девушка, которую он спас. Ты — единственное хорошее, что мой сын считает своим достижением в жизни. И ты подыграла ему. Заставила его поверить, что он способен на большее, чем есть на самом деле.
— Алекс способен на гораздо большее, чем вы ему приписываете.
Гидеон не убежденно бормочет:
— Ты намекаешь, что я не знаю своего сына?
— Может, и знали. Но судя по вашим словам, я не уверена, что знаете сейчас.
Он цокает.
— Интересно. Глупая шлюха думает, что у нее есть мозги.
— Я не шлюха. — Эти слова вырываются сквозь стиснутые зубы. — И я умнее, чем вы думаете. Вы ничего обо мне не знаете.
Я ненавижу, когда люди недооценивают меня только потому, что я ношу короткие юбки и не стесняюсь своей уверенности. То, что я делала или не делала со своим телом, только мне одной судить, и это ничего не говорит о моем интеллекте.
Гидеон подходит ближе, и от его духов с ароматом бука у меня переворачивается желудок.
— Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь.
— Я тоже.
Жар в его глазах угасает.
Может, мне не стоило открывать рот. Но я устала подчиняться и молчать, чтобы успокоить окружающих мужчин. Я устала вести себя мило. Неважно, что Гидеон Ланкастер — самый влиятельный человек в Бристоле и что я действительно не хочу воевать с семьей Алекса. У меня есть самоуважение и характер.
Если Алекс действительно так думает, то он поймет. Я не позволю его отцу так со мной разговаривать. Особенно когда не только у меня есть секреты.
— Ты ничего не знаешь, — грозно бросает Гидеон.
— Я знаю, что вы используете своего сына для грязной работы. — Я поднимаю подбородок, ненавидя то, что он приближается. — Я знаю, что единственная причина, по которой вы притворяетесь, что заботитесь о нем, — это потому, что вам это выгодно. Алекс, возможно, слишком уважает вас, чтобы не видеть, как вы его используете, но я вижу.
— Ты не имеешь представления о моих отношениях с сыном и о том, что я для него сделал. Он болен. Ему нужна помощь. Я ему в этом помогаю.
— Правда? — бросаю вызов. — Или вы просто помогаете себе? Пока на руках Алекса кровь, ваши руки чисты.
— Сильные обвинения для девушки, которая ничего не знает. — Глаза Гидеона блеснули. — Я люблю своего сына.
— У вас забавный способ это показывать.
— А ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Он снова приближается ко мне, и я отступаю к столешнице. — Я защищал своего сына. Не только от Дома, но и от самого себя. Когда он совершил ошибку, кто, по-твоему, был рядом, чтобы прикрыть его? Кто помог ему справиться с гневом? Кто помог ему понять, кто он на самом деле? Кто следил за тем, чтобы он не сбился с пути, когда начал терять его?
Гидеон прижимается еще ближе, и его жар ошеломляет меня.
— Любопытство — опасная вещь, Мила. — Он цокает. — Особенно когда ты не знаешь, где правда.
— Вы знаете правду? Вы говорите об Алексе, как будто он все еще тот мальчик, который совершил ошибку — или сошел с ума — или как вы там считаете. Или, что еще хуже, вы говорите о нем, как о своей марионетке. Он взрослый мужчина, который может сам принимать свои чертовы решения. У вас больше нет права голоса.
— Вот в этом ты ошибаешься. У меня всегда есть право голоса. — Гидеон хватается за стойку позади меня, прижавшись слишком близко, чтобы мне было некомфортно, и не давая мне уйти. — Потому что в конце концов, я тот, кому он доверяет. Я тот, кто убирает за ним. Я даю ему ясность. А ты только создаешь еще больше путаницы.
— Я люблю его.
— Я уверен, что ты так думаешь. Но не заблуждайся, это не продлится долго. Алекс Ланкастер не будет с таким карнавальным мусором, как ты.
Я сжимаю руки, опираясь на стойку позади себя.
— Это угроза?
— Возможно, и я советую тебе прислушаться.
Мы уже перешли от любезностей. Перестали притворяться, что этот разговор не перешел все границы. Я не хочу воевать с семьей мужчины, которого люблю, но они не будут так со мной обращаться.
И я не позволю им так обращаться с Алексом.
Гидеон говорит о нем, как будто он не самостоятельная личность. Просто продолжение болезненных прихотей Гидеона. Неудивительно, что Алекс не мог понять ничего, кроме боли, до того, как попал в Монтгомери. Его подготовили. И каждый раз, когда он чем-то интересовался, его отец, вероятно, манипулировал этим.
— Ты будешь держаться подальше от моего сына, — угрожает Гидеон.
— Или что?
Его взгляд наполнен не гневом, а удовольствием, что как-то еще страшнее. Если я не ошибаюсь, Гидеон наслаждается этим вызовом. Он сильный человек, привыкший ставить людей на место, а я для него всего лишь слабая девчонка.
Но я играла с огнем и ножами. Я выжила, будучи объектом любви Алекса Ланкастера. И я все еще здесь, стою лицом к лицу с его отцом, показывая ему свое лучшее выражение — пошел на хрен.
— Ты причиняешь ему боль, поступая так. — Взгляд Гидеона темнеет, и его слова застают меня врасплох. — Алекс будет цепляться за тебя, даже когда не должен. Даже когда это причиняет ему боль. Как он цепляется за свою сестру, чтобы напомнить себе, что в нем еще осталась капля человечности. Он хочет верить, что может быть хорошим, но он не такой. Я думал, что мы выжгли из него все оставшиеся милосердие на суде, но, к сожалению, я вижу, что оно все еще там.
— Что вы имеете в виду, под выжгли во время суда? — Я с трудом сглатываю.
Глаза Гидеона расширяются, как будто он не хотел говорить это вслух.
— Ничего.
— Человек, который пытал его... Торин. — Я складываю все воедино, пытаясь вспомнить, что говорил Алекс. Как его отец послал его в Орегон, чтобы он разделался с одним делом. — Это вы дали Торину доступ к Алексу на суде, да? Из-за вас Алекс чуть не умер.
Не отца Тил. Не дома Сигмы. А его собственного отца.
Гидеон стискивает зубы.
— До этого не должно было дойти.
— А до чего должно было дойти? — Голос Алекса, донесшийся из-за спины отца, заставляет Гидеона немедленно сделать шаг назад.
Он поворачивается, и Алекс появляется в поле зрения. Но он не смотрит на меня. Его темный взгляд устремлен на отца. Руки засунуты в карманы. Ничего в его поведении не выглядит непринужденным. Скорее, это единственное, что
