окнами и непреодолимое желание шагнуть в бездну, которая так долго дожидалась меня за спиной.
— Успокой меня, — шепотом прошу я. — Ты говорил, что умеешь.
Костя удивленно поднимает брови — настолько неожиданным оказывается предложение. Воспользоваться им Семенов не спешит, несмотря на мгновенно потемневший взгляд:
— Не надо, Мальвина. — Он хмурится. — Я достаточно сдержан, но сложно остаться равнодушным, когда ты сама выступаешь инициатором подобных предложений. Не хочу, чтобы завтра ты об этом жалела.
Ри говорила, что Костя тоже боится меня, но я знаю, что смелости в нем ничуть не меньше, чем сдержанности.
— Я ни о чем не стану жалеть. — Облизываю пересохшие губы. Сжимаю пальцами лацкан халата, намереваясь решительно скинуть его со второго плеча, но ладонь Семенова ложится сверху, не позволяя этого сделать. Я сглатываю ком в горле, но голос остаётся глухим: — Ты сказал, что сломанное можно починить. Почини.
Пальцы сжимают ткань халата и дрожат под Костиной рукой. Семенов чувствует, что я на грани и качает головой. Знаю, он тоже этого хочет. Просто не так. Не сейчас. Но мне кажется, что завтра вообще никогда не наступит. Поэтому под тиканье невидимых часов, я сама тянусь губами к его губам — сухим и горячим, как при температуре. Сама углубляю поцелуй, проникая языком в его рот. Чувствую по участившемуся дыханию, что Семенов сдаётся. Слишком быстро, и так сладко сдаётся — хоть что-то сегодня идёт по-моему.
Он отстраняется всего на мгновение, чтобы ещё раз молча взглянуть на меня и дать последнюю возможность передумать. Задумчиво ведет костяшками пальцев по щеке, спускается к шее, вызывая огненные искры по телу от каждого прикосновения. Я не передумаю и не стану жалеть. Обещаний и заверений не нужно. Костя видит это в моём взгляде и слышит в участившемся пульсе.
Он сам развязывает ремень и стягивает халат с моих плеч так, словно разворачивает долгожданный подарок в сверкающей упаковке. Я торопливо расстегиваю пуговицы форменной рубашки, одновременно уплывая в новый глушащий тоску поцелуй. Зарываюсь пальцами в светлые волосы, чувствуя, как Семенов скользит пальцами по моему телу, избавляя от белья. Под тихий щелчок застежки я остаюсь в его руках полностью обнаженной, горящей кожей ощущая прохладу простыни под моей спиной. Со звяканьем пряжки ремня падают на пол брюки, и Костя нависает сверху, накрывает собой, дышит в губы и целует снова.
Удовольствие — эмоция полярная боли, но сейчас я испытываю обе. Ощущения яркие, острые, резкие. Они заволакивают сознание густым туманом, не оставляя места сомнениям, страхам и отчаянию. Есть я и есть Костя. Остальное — потом и вообще неважно. Важно сейчас, когда я тянусь за каждым касанием и пьянящим поцелуем. Когда глажу ладонями литые мышцы на его груди и напряженных предплечьях. Внизу живота млеет, странно и незнакомо. Вспыхивает жгучими импульсами. Семенов слишком хорошо чувствует мои желания, знает когда и куда прикоснуться, какие точки нажать, чтобы я выгибалась, тяжело дышала и беспорядочно скользила ладонями по постели.
— Ты говорила, что не хочешь отношений, — горячо шепчет Костя в мои раскрытые губы.
Нескольких движений его пальцев достаточно, чтобы тело отозвалось яркой, но такой короткой, вспышкой наслаждения, прокатившейся волной дрожи по телу. Что я говорила? Кому? Когда?
— Не хочу, — выдыхаю я, приходя в себя. — Но хочу тебя.
Это должно быть постыдным признанием и полным поражением, но момент совсем не располагает к самокопанию. Семенов мягко усмехается. Наклоняется, шумно втягивая запах моей кожи где-то между ухом и плечом.
— Я тоже охренеть как хочу тебя. — Он щекочет кожу горячим дыханием. — С того дня, как впервые увидел в кабинете Крылова.
В момент, когда он заполняет меня быстрым и плавным движением, из груди вырывается стон. Стискиваю бедра, обнимаю его ногами, цепляюсь за напряженные плечи, ногтями оставляя на них дорожки. Выгибаюсь от желания быть к Семенову ещё ближе, ещё теснее чувствовать кожей. Вынуждаю его двигаться быстрее, сильнее, резче, но Костя, наоборот останавливается на мгновение, чтобы мы встретились полностью затуманенными и плывущими взглядами:
— Хочу, чтобы ты перестала винить меня, Лина, — серьёзно произносит Семенов. Зрачки у него такие огромные, что в них можно разглядеть моё отражение. — И чтобы верила.
Киваю, я ведь и правда больше его не виню. Рассеянно веду пальцами по плечам и бьющейся вене на напряженной шее. В голове гудит кровь, стучат невидимые часы и сердце тоже стучит, сильно-сильно, до боли. Сложно сфокусировать внимание на словах, но я отвечаю:
— Я верю, Костя.
Он продолжает двигаться, а я вместе со скорбью и горем отпускаю контроль. Отдаюсь грубым и почти болезненным движениям. Каждое из них разбивает лёд, много лет сковывавший чувства. Каждое будит внутри ощущения, о существовании которых я раньше не подозревала. Дело не в технике или опыте, а в эмоциональном единении, которого не было ни с кем до него. Меня точно напугал бы такой уровень душевной близости с другим человеком, но к этому моменту я совершенно перестаю воспринимать реальность.
Меня сносит волнами, словно тяжелым и шумным прибоем. От смешения запаха осени с густым мускусом. От поцелуев, ставших глубокими и рваными. От сбившегося, прерывистого дыхания и ритма, под который я подстраиваюсь, не заметив, как прибой становится ревущим штормом. Как волны, что только что были нежными, утягивают на самое дно, заставляя с жадностью глотать воздух.
Выгибаюсь в пояснице от остроты ощущений и цепляюсь за плечи Кости — ищу в нём опору так, словно и правда тону. Захлебываюсь в ощущениях, когда мир рассыпается на фрагменты и я рассыпаюсь вместе с ним. Разбиваюсь на мелкие сверкающие частицы, тут же рассеявшиеся в бескрайнем космосе. Кажется, будто проходит вечность, прежде чем потянувшись за голосом Семенова я снова собираюсь воедино. Новой и почти незнакомой.
— Лина. — Его шепот такой прерывистый и горячий, а то, с какой нежностью он произносит мое имя, контрастирует с жесткостью движений.
Реальность возвращается — неожиданно яркая и четкая. Настолько, что режет глаза. И одновременно с тем, как всё тело дрожит и сладко сжимается, мир вокруг заволакивает стеклянной пеленой — непривычной и странной. А когда я пытаюсь моргать, чтобы сфокусировать зрение, из глаз текут горячие реки.
Они забирают с собой боль и отчаяние, уносят прочь сожаления и тоску. Они дают облегчение — что-то настолько новое, что я замираю, забыв дышать. Воздух врывается в легкие всхлипами и вырывается хрипло и рвано.
— Я здесь, с тобой, рядом,
