в ответ на вопросительный взгляд Захара.
Сосед даже кофе давится от неожиданности:
— Остаёшься?
— Остаюсь ещё на какое-то время, — киваю я.
— Тогда, может кофе выпьем? — он улыбается одной из своих дурацких улыбок, но впервые она меня не раздражает. — Я тебе сам налью!
— Не сейчас. — Я снимаю с вешалки пахнущий цветочными духами розовый норфолк и накидываю на плечи. — Отложи это предложение до среды.
Два выходных — невиданная для следователя роскошь. Крылов настоятельно попросил меня взять короткий тайм-аут, чтобы прийти в себя. Я отнекивалась, не представляя, чем вообще занять внезапно свалившееся на голову свободное время, но понимаю, что отдых мне и в самом деле необходим. Выспаться. Купить продукты. Договориться о ремонте в съёмной квартире. Выплакать море слёз, что всё ещё плещется внутри.
Попрощавшись с Захаром, я забираю у Тетерина оба кулона и покидаю отдел. Снег хрустит под ногами, когда шагаю по нерасчищенным тротуарам. Это в больших городах жилищно-коммунальные службы минимизируют последствия снегопада в первую же ночь, а в таких, как этот даже дороги чистят через одну. Но сегодня я не злюсь, а просто принимаю его таким, как есть. Руки греют варежки, шапка — голову, а нос и щеки спрятаны в шарфе, в несколько раз обмотанном вокруг шеи. Мне не холодно, но всё ещё печально и до дрожи одиноко.
Я возвращаюсь домой и стою в тишине пустой квартиры. Шуши нет и некому радоваться моему внезапному возвращению. В моей голове тоже тишина, но на этот раз эта тишина другая — спокойная. Она мне даже нравится. В ней хорошо слышен звук поворачиваемого в замке соседней двери ключа. Медленный и четкий. Я замираю и почти не дышу, ожидая: зайдет или нет. Но быстрые шаги вниз по ступенькам разбивают надежду.
— А чего ты ждала? — за неимением Ри спрашиваю я сама у себя.
Я ведь сама оттолкнула Семенова, потому что так было правильно. А он сам сбежал, потому что сам так захотел. И вроде всё нормально, но почему тогда так хочется свернуться в клубок на кухонном полу и плакать? С тех пор, как я этому научилась, мне понравилось. Слезы дают облегчение. Точат камень, до боли сковавший душу. Мне это нужно. Но я не плачу, а набираю номер Юли Власовой. Идея пока сырая и хрупкая, но судя по крохотному огоньку азарта в груди, я на верном пути. Отдых отдыху рознь и теперь я знаю, что мне требуется для полноценной перезагрузки. Я почти не беру с собой вещей. Норфолк всё ещё на мне. Аромат Форевер энд эвер придаёт сил. В сумке — кошелек и зарядка для телефона. Большего не понадобится.
С Юлей мы встречаемся через полчаса на платформе автовокзала. Всё время в пути я раздумывала над тем, как рассказать сестре Саши о вчерашнем, подбирала правильные и тактичные слова, но когда увидела её — спешащую ко мне сквозь толпу людей, поняла — она уже знает. В маленьких городках вроде этого все знакомы между собой через два-три рукопожатия. И судя по решительности на лице Власовой, ей уже сообщили, что убийца пойман. Неважно, кто и в каких выражениях. Главное — она верит в справедливость и правильность происходящего. Верит в порядок и силу местных правоохранителей, а значит — оно того стоило.
— Алина Владимировна! — дыхание Юли сбилось, щеки раскраснелись, но взгляд теперь — живой и яркий. — Мне утром сказали. Спасибо вам!
Не всем дано умение принимать благодарность. Я — совсем не умею. Тушуюсь и опускаю взгляд, вспомнив о том, что у меня вообще-то имелись свои мотивы для того, чтобы найти Тихомирова.
— Дело теперь будет вести другой следователь, — объясняю я. — Вам нужно будет приехать в отдел на неделе, подписать нужные документы. Но я хотела встретиться лично, чтобы передать вам вот это.
Достав из кармана кулон Саши, я протягиваю его ей на раскрытой ладони. Юлин взгляд меняется. В нём на секунду проскальзывает что-то знакомое, хрупкое, трогательное. Кажется даже, что она сейчас расплачется, но нет — через мгновение к Власовой возвращается сдержанность:
— Спасибо, — снова благодарит она, но голос становится глуше. — Я закопаю его… рядом с ней.
Киваю. Наверное, не реши Рина по-своему распорядиться кулоном, я сделала бы то же самое. Дыхание застревает в груди от нового напоминания о том, что Ри ушла навсегда и больше никогда не вернется.
— Скажите, Алина Владимировна, — неожиданно смутившись начинает Юля, но потом торопливо продолжает: — Это правда… Это правда, что вашу сестру год назад убил этот же человек?
Маленький город, чтоб его. Отпираться нет смысла. Я кивнула бы, но отчего-то не могу. Кивнуть — значит признать. Подтвердить — значит смириться. А я всё ещё верю, что Ри где-то совсем рядом. Молча достаю из ворота свой кулон и демонстрирую Власовой. Знаю: она поймёт, и Юля понимает. Лучше многих.
Поэтому слова жалости или поддержки заменяют объятия — совершенно неуместные и неправильные, но искренние и тёплые. От них в груди что-то болезненно сжимается и ноет, но мы обе закрываем глаза и обе, скорее всего, представляем одно и то же. Я больше никогда не обниму Ри, а она — никогда не обнимет Сашу. И когда Власова отстраняется, её глаза поблескивают от слёз.
— Вы теперь уедете? — спрашивает Юля, а междугородний автобус как раз подъезжает к остановке.
Они ходят достаточно часто, но я не хочу ждать следующего. До среды полно времени, но и успеть нужно немало. Мысленно уже нагромождаю эти два дня планами.
— Я вернусь, — обещаю не столько собеседнице, сколько самой себе.
А когда после короткого прощания я сажусь в автобус, Власова всё ещё стоит на остановке. Слёзы в её глазах тоже — всё ещё стоят. И я бы расплакалась, но предпочту сделать это позже. Сначала съезжу к Арине на кладбище и расскажу ей всё. Может даже поговорю с отцом. Вернусь в нашу с сестрой квартиру.
Откидываюсь на спинку неудобного кресла и прикрываю веки, смиряясь с тем, что в таком положении придется провести ближайшие четыре часа. За рулём было бы куда комфортнее и быстрее. Я не верю в порядок и справедливость, как Юля Власова. Мир — по-прежнему концентрированный хаос. Но я давно не дышала так легко и спокойно, а в голове не было так тихо. Теперь там нет ни тиканья часов, ни знакомого голоса.
