Снова принцесса
1504 год
Я могу обольщаться, что я выиграла, однако пока это не так. Должна была выиграть, но этого не произошло. Гарри скоро двенадцать, его провозгласили принцем Уэльским, однако меня на церемонию не пригласили, о нашем обручении народ не знает, и полномочиями принцессы я не облечена. На следующее утро после обручения я позвала посла. Он, наглец, явился только через день, будто мои дела для него не представляют никакой важности, и даже не извинился за опоздание. Я спросила, почему я не провозглашена принцессой одновременно с Гарри. Что он может на это сказать? Только предположить, что король ждет выплаты приданого, иначе дело с места не стронется. Однако посол знает не хуже меня и не хуже короля Генриха, что золотая утварь моя в уплату не годится и что, если мой отец не пришлет то, что должен, ничего не получится.
Моей матушке-королеве, конечно же, известно, что я безутешна, однако пишет она мне чрезвычайно редко. Я похожа на какого-нибудь ее посланца-первооткрывателя, какого-нибудь Христофора Колумба, только без экипажа и без карт. Она отправила меня в мир, и, если я свалюсь с края скалы или затеряюсь в море, мне никто не поможет.
Ей нечего мне сказать. Боюсь, она стыдится того, что я — как просительница при дворе. Но все-таки, почему она мне не пишет? Меня мучают дурные предчувствия, что она больна или в печали, и однажды, в конце октября, я пишу ей и умоляю ответить мне, написать хоть слово. Позже выяснилось, что именно в тот день она умерла, так и не получив, так и не прочитав моего отчаянного письма…
Уезжая в Англию, я знала, что буду скучать по ней. Утешением была мне мысль, что солнце светит над садами Альгамбры, что она там, гуляет вдоль отороченного самшитом пруда. Но разве могла я подумать, что ее смерть настолько ухудшит мое положение! Отец, который всегда затягивал выплату второй части моего приданого, потому, что ему нравилась игра «кто хитрей» с английским королем, обнаружил теперь, что та игра обратилась горькой реальностью: ему стало нечем платить. Всю жизнь он провел в неустанных походах на мавров, ни на что другое у него денег не было. Богатые доходы Кастилии теперь шли Хуане, матушкиной наследнице, по слухам спятившей от любви к мужу и его неверности, а у отца в Арагоне сокровищница опустела. Он стал теперь всего лишь одним из нескольких испанских королей. В глазах всех и каждого я теперь не инфанта объединенной Испании, жениться на которой честь для любого, а впавшая в бедность вдова, унаследовавшая дурную кровь. Наше семейство без матушкиной твердой руки и ее зоркого глаза разваливается, как карточный домик. Отцу осталось лишь скорбеть об утраченном, и боюсь, мое положение ничем не лучше. Мне всего девятнадцать. Неужто жизнь моя напрасна?
1509 год
Ничего не оставалось, как ждать, и, как ни трудно поверить, прождала я целых шесть лет. Шесть лет! И теперь я не та юная новобрачная, а зрелая женщина двадцати трех лет. Мне хватило времени понять, что обида короля Генриха глубока и он скоро ее не забудет. Ни одной принцессе на свете не приходилось так долго ждать, ни с одной не обращались так сурово, ни одну не оставляли в таком отчаянии.
Меня мучило сознание неудачи и полного своего бессилия. Особенно перед лицом ненависти, которую испытывал ко мне король Генрих. Гарри взрослел. Я почти его не видела. Двор мною пренебрегал. Я все больше впадала в нищету, старела, не лицом, так годами. Все ждала и ждала. А что мне еще оставалось?
Я перелицовывала платья и продавала драгоценности. Даже золотую утварь, которую привезла с собой и которая могла бы пойти в уплату приданого. Тарелку за тарелкой, блюдо за блюдом. Я знала, что они не мои, а короля, что каждый раз, посылая за ювелиром, я отдаляю день своей свадьбы. Но нужно было что-то есть. Нужно было платить слугам. Не могла ж я отправить их просить милостыню!
Друзей у меня не было. Обнаружив, что донья Эльвира интригует против моего отца в пользу моей сестры Хуаны, я впала в такую ярость, что выгнала ее со службы и отослала домой, пренебрегая тем, что она может свидетельствовать против меня, назовет меня лгуньей. Поступив так, я даже не думала, какой опасности себя подвергаю: ведь с нее сталось бы объявить, что мы с Артуром были настоящими супругами. Она уехала к Филиппу и Хуане в Нидерланды, и больше я никогда о ней не слышала, о чем ничуть не жалею.
А вот об утрате посла, доктора де Пуэбла, на которого я нажаловалась отцу, что он работает на два лагеря и без должного почтения относится к моей особе, я пожалела. Потому что, когда его отозвали в Испанию, оказалось, что он знал больше, чем я полагала, и употреблял свою дружбу с королем мне на пользу, хорошо ориентируясь в различных веяниях при дворе. Оказалось, он был мне другом и союзником, а я, этого не понимая, потеряла его по неразумию и высокомерию, так что жизнь осложнилась еще больше. Взамен ему назначили того эмиссара, который приезжал, чтобы отвезти меня домой после смерти Артура, дона Гутиере Гомеса де Фуэнсалиду. Этот оказался напыщенным дураком, вел себя так, словно для англичан его присутствие в их стране — великая честь. Они же усмехались ему в лицо и смеялись за его спиной, а я в их глазах выглядела принцессой-оборванкой, страну которой представляет напыщенный чванливый дурак.
Утратила я и моего дорогого исповедника, назначенного матушкой направлять меня. Одна за другой покидали меня придворные дамы, уставшие от трудностей и нищеты, осталась лишь верная Мария де Салинас, которая служила не за деньги, а из любви. И наконец, отняли у меня дом, милый Дарэм-хаус на Стрэнде, служивший мне приютом в чужой и неласковой земле.
Король пообещал выделить мне комнаты при дворе, и я решила было, что, наконец, он меня простил и приглашает жить при дворце в покоях принцессы, чтобы мы могли видеться с Гарри. Ничего подобного! Переехав, я и мое окружение обнаружили, что хуже и неудобней комнат во дворце нет и что принца, моего нареченного, мне не видать — ну, разве только на официальных государственных приемах. Однажды случилось так, что весь двор переехал в другой дворец, а нас не поставили в известность. Пришлось нам ехать, трясясь по проселочным дорогам без указателей. Я чувствовала себя нежеланной и никому не нужной, словно телега с лишним добром. Когда ж, наконец, мы нагнали королевский обоз, все уже расположились на ночлег и оказалось, что отсутствия нашего никто даже не заметил. Пришлось тогда нам занять те комнаты, что остались, — над конюшнями, как прислуге.
Король перестал выплачивать мне содержание, миледи Бофор в этом его поддержала. Денег у меня совсем не осталось. Всеми презираемая, я была при дворе как приживалка, и служили мне только испанцы, которым, как и мне, некуда было податься. Как и я, они попали в ловушку, бессильно глядя, как течет время, как ветшают платья, как все мы стареем.
