зиждилась еще и в интеллектуальном упадке Средневековья, когда простодушие было возведено в добродетель. Упрощение, причем сознательное упрощение, на Западе было не только следствием огрубления нравов, но и выбранной тактикой, которую проводили избранные и высокие умы: лучше огрублять язык и чувства, чем не быть понятым массами. Один из характерных примеров представляет собой подход Цезаря Арелатского, оправдывавшего свое использование грубых деревенских выражений желанием сделать свои произведения доступными публике. Св. Фома Аквинский в XIII веке сказал, что мало того, что автор хотел написать. Важнее то, что он написал, и что из этого было понято читателями[498]. Пожалуй, над этой мыслью стоит задуматься всерьез.
Трудно сказать, в какой мере Макиавелли считался с этим положением. Сам он откровенно гордился своим интеллектом. Возрождение, безусловно, добавило изощренности общественной мысли в области политики. Но все же стандарты Средневековья пока еще превалировали. Отсюда, видимо, и внешняя осторожность автора «Государя» в развитии своих максим.
Однако мы знаем по опыту, что в наше время великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное слово и умел, кого нужно, обвести вокруг пальца; такие государи в конечном счете преуспели куда больше, чем те, кто ставил на честность.
У Юсима: «Тем не менее опыт нашего времени показывает, что свершили великие дела те государи, которые мало заботились о том, чтобы держать слово, и умели дурачить людей своими уловками. В конце концов они одерживали верх над теми, кто уповал на честность». В переводе Роговина последний тезис звучит аналогично: «… и таким образом в конце концов взяли верх над теми, которые полагались на порядочность». А вот в первом переводе «Государя» эта идея подана совершенно так же, как и у Муравьевой: «Случалось даже, что подобные государи выигрывали более, нежели те, которые основывали свои действия на правке и справедливости». Обратившись к первоисточнику, можно обнаружить, что в случае с расхождением между текстами более точен перевод Роговина и Юсима. Иными словами, государи в духе Макиавелли одерживали верх непосредственно над теми, что делали ставку на порядочность и держали свое слово.
Мы опять же видим здесь типичную для Макиавелли и уже апробированную в предыдущих главах схему, когда автор, начав с общепринятого утверждения, тут же ставит его под сомнение. Причем обратим внимание на то, как флорентиец подает свою позицию: он очень тонко пишет о тех, кто свершал великие дела. С одной стороны, психологически это оправданно, поскольку позволяет привлечь на свою сторону читателя. С другой стороны, автор «Государя» был заинтересован в первую очередь в привлечении на свою сторону именно тех, кто способен на очень многое, ведь ставкой в конечном счете было изгнание из страны чужеземных войск.
Здесь также следует обратить внимание на перекличку мнения Макиавелли в данной книге с «Рассуждениями», где он следующим образом характеризует ситуацию: «…Римляне в своих первых предприятиях не чурались etiam[499] обмана, каковой всегда был необходим для желающих перейти от скромных начинаний к великим свершениям и тем меньше подвергался порицанию, чем более был скрытным, как у римлян»[500].
Что касается, например, Московской Руси, то здесь ситуация была совершенно такой же, как и в Италии времен Макиавелли. Клятвопреступление считалось грехом и этически неприемлемым поступком. Однако у политиков (да и не только у них) в ходу была двойная мораль. Примеров тому множество[501]. И побеждали во взаимных дуэлях как правило те, кто не чурался лжи и клятвопреступлений. Однако, далеко не всегда – достаточно в этом плане вспомнить итоги противоборство Юрия Звенигородского с Василием II. Правда, после смерти своего соперника Василий со временем все-таки утвердился на великокняжеском престоле, преодолев множество трудностей, в том числе и связанных с его ослеплением.
Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: во-первых, законами, во-вторых, силой. Первый способ присущ человеку, второй – зверю; но так как первого часто недостаточно, то приходится прибегать и ко второму. Отсюда следует, что государь должен усвоить то, что заключено в природе и человека, и зверя. Не это ли иносказательно внушают нам античные авторы, повествуя о том, как Ахилла и прочих героев древности отдавали на воспитание кентавру Хирону, дабы они приобщились к его мудрости? Какой иной смысл имеет выбор в наставники получеловека-полузверя, как не тот, что государь должен совместить в себе обе эти природы, ибо одна без другой не имеет достаточной силы?
Согласно переводу Юсима, этот отрывок звучит следующим образом: «Итак, вам следует знать, что можно вести борьбу двумя способами: опираясь на закон или с помощью насилия. Первый способ применяется людьми, а второй – дикими животными, но поскольку первого часто бывает недостаточно, требуется прибегать ко второму. Поэтому государь должен уметь подражать и зверю, и человеку. Этот совет в иносказании давали государям древние писатели, которые сообщают, что Ахилл и многие другие из старинных властителей были отданы на выучку кентавру Хирону, который должен был их растить и воспитывать. А иметь наставником полузверя и получеловека означает для государя не что иное как необходимость пользоваться природой и того и другого, ибо с помощью одной из них долго не продержаться».
Отметим сначала, что даже символике образа кентавра Хирона в «Государе» оказалась посвящена отдельная статья[502] – настолько плотно разбирают исследователи комментируемое произведение. Что касается идеи противопоставления способов ведения борьбы, то едва ли можно сомневаться в том, что Макиавелли здесь обратился к художественному образу, чтобы проиллюстрировать свою позицию. Хотя как у современников, так и у последующих поколений читателей уподобление государя зверю временами вызывало резкое неприятие. Правда, Френсис Бэкон, который выступил против республиканизма автора «Государя» в «Рассуждениях», принимал и поддерживал его методы захвата и удержания власти и соглашался с тем, что правитель должен использовать «зверя» в своей натуре[503].
Итак, из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса – волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков. Тот, кто всегда подобен льву, может не заметить капкана.
В переводе Юсима: «И раз государю необходимо владеть искусством подражания зверям, он должен избрать из них льва и лисицу, потому что лев не защищен от капканов, а лиса – от волков. Следовательно, нужно быть лисой, чтобы избежать ловушек, и львом, чтобы напугать волков. Те, кто выбирает одного льва, этого не понимают. Данные рассуждения вполне соотносятся с мнением, изложенным Макиавелли в другой своей знаменитой книге: «Я почитаю за несомненную истину,
