От него даже ждали последние годы конституцию, и думаю, ждали не без основания.
В числе его близких приближенных были сыновья декабристов, как, например, генерал-адъютант Рылеев, с которым Александр II был на «ты», и это особенно подчеркивал.
Экзамен правительства – последняя война турецкая 1877– <18>78 гг., хотя и после ряда крупных неудач вначале, неудач, сопровождавших почти все наши турецкие войны вначале, ибо их всегда начинали не только не подготовленными как следует, но и с малыми силами в начале.
Война была выиграна, ряд крупных преобразований сделано, были причины ждать и дальнейших. <..>
Воспоминания
С. Ю. Витте
Глава 6. Моя служба на Одесской железной дороге
<..> Во время турецкой кампании мне пришлось везти императора на войну; тогда уже, в сущности, я управлял железной дорогой. <..>
В Яссах я последний раз видел императора Александра II продолжительное время. Когда поезд пришел в Яссы (это – станция Румынской железной дороги), то нас удивило и отчасти рассмешило следующее: на станции был большой зал, и так как предполагали, что государь, выйдя из поезда, может войти в этот зал, то там был устроен русско-императорский трон. По-видимому, по понятиям начальства Румынской железной дороги русский император иначе как на троне не сидит. Но, чтобы рассказать довольно трагическое событие, связанное с этим троном, я должен вернуться несколько назад.
Как известно, русско-турецкая война началась с Сербско-турецкой войны1. Командующим сербской армией был наш известный генерал Черняев. В это время через Одессу из России в сербскую армию ехала масса добровольцев. В то время в Одессе было Славянское общество, председателем этого общества был некий присяжный поверенный Кривцов, товарищем же председателя был я. Кривцов был сравнительно молодой человек, я – совсем молодой, и так как мы увлекались «славянской идеей» – идеей взятия Константинополя2, – то очень усердно занимались отправкой туда добровольцев.
Как-то приходит к нам один офицер, который, между прочим, имел три Георгиевских солдатских креста (последний крест – золотой с бантом), и, отрекомендовавшись нам Кузьминским, говорит, что он офицер одного из гвардейских полков, находящихся в Царстве Польском. Все «Георгии» он получил за войну в Средней Азии. Затем он сказал, что желает ехать на войну и чтобы его немедленно отправили в действующую сербскую армию. Он крайне спешил, и мы его сейчас же отправили с отходящим в тот же день пароходом, причем я должен заметить, что жандармы и вообще администрация ко всем паспортным формальностям относилась тогда весьма снисходительно, так как все в то время были заражены патриотическим духом, тем патриотическим направлением, которое, в сущности говоря, и вынудило императора Александра II объявить войну Турции. Тогда был общий подъем русского патриотического самосознания именно в смысле славянского единения. Я несколько раз тогда видел Кузьминского, лицо его отлично запомнил, так как оно меня поразило своей крайней бледностью; лицо это было как у статуи, крайне правильное, точно выточенное из мрамора.
Когда императорский поезд (в котором ехал император Александр II) прибыл в Яссы, мы вышли из поезда и стали около вагона, где находился император. Государь не вышел из вагона, а, открыв окно, уперся на него локтями и смотрел вдаль, причем он тяжело дышал, так как в этот день усиленно страдал астмой. (Как известно, император Александр II страдал астмой.) Вдруг я вижу, что глаза его, устремленные на платформу, остановились, и он стал чрезвычайно пристально к чему-то присматриваться, дыша крайне тяжело. Естественно, мы все обернулись и стали смотреть в этом же направлении.
И вот я вижу, что там стоит ротмистр Кузьминский, но уже в черкеске со всеми своими «Георгиями».
Император, обращаясь к нему, говорит: «Ты ротмистр Кузьминский?» Тот говорит: «Точно так, ваше величество», – ив это время подходит к вагону и, по-видимому, начинает просить прощения у государя, а государь ему говорит: «Ты, – говорит, – дезертир, ты убежал из моей армии без моего разрешения и без разрешения начальства».
В это время около меня стоял начальник тыла армии, генерал-лейтенант Каталей. Государь, обращаясь к Каталею, сказал: «Арестовать его и посадить в крепость».
И вдруг я вижу, что Кузьминский вынимает кинжал и преспокойно всовывает его себе в сердце. Для того чтобы император Александр II этого не заметил, мы все обступили Кузьминского: вынимать кинжал было поздно, так как наполовину он всунул его в сердце. Окружив его, для того чтобы он не упал, а стоял, мы постепенно, прижимая его, двигались прочь от вагона. К этому времени подоспели другие офицеры, так как на платформе было много людей. Таким образом, мы потащили его в ту комнату, где стоял упомянутый мною выше трон, и так случилось, что мы положили мертвого Кузьминского на ступеньки этого трона.
Между тем император не отходил от окна, но, не понимая, в чем дело, все спрашивал: «Что такое? Что случилось?»
Для того чтобы выйти из этого положения, я обратился к тамошнему начальнику железной дороги, прося его как можно скорее отправить поезд. Поезд решили отправить. Император продолжал недоумевать и спросил меня: «Разве время вышло? почему поезд отправляется?» Я сказал: «Точно так, ваше императорское величество. Я здесь больше не начальник, а, по-видимому, поезд должен отправиться, потому что время вышло».
Затем, когда поезд ушел, мы подошли к Кузьминскому; он был мертв… Кто-то вынул кинжал, который оказался весь в крови.
В крайне угнетенном настроении духа мы сели в поезд и поехали обратно к Кишиневу. Не доезжая Кишинева, вдруг с императорского поезда на имя Каталея получилась телеграмма (не помню, за чьей подписью, графа Милютина – впрочем, тогда он не был еще графом, – или Адлерберга), в которой сообщалось, что государь император соизволил повелеть Кузьминского простить и в крепость не сажать.
Не знаю, почему это произошло, по всей вероятности, императору было доложено о тех заслугах, которые оказал Кузьминский, находясь в сербской армии; о том, что это человек, достойный всякой похвалы. Вероятно, государь в силу этого и простил ему действительно очень важный дисциплинарный проступок, так как (я сообщал об этом раньше) Кузьминский бросил русскую армию вопреки запрещению. Он просился в Сербию, но его не пускали, потому что тогда предвидели возможность войны с Турцией, но тем не менее он, так сказать, удрал. <..>
Записки фрейлины
А. А. Толстая
Первые симптомы последующих событий возникли, насколько я помню, еще в 1867 году – поначалу едва приметно, в виде невинных уловок, давно привычных, ни для кого не огорчительных.
Княжна Долгорукая появлялась при дворе очень редко, только по случаю больших выходов и придворных
