дворянства1, я должен был приехать в Петербург – представляться государю в апреле 1857 г. Тогда нельзя было даже по собственному делу быть в Петербурге губернскому предводителю дворянства и не быть позванным во дворец. Узнав о моем приезде, из министерства спросили меня, когда я намерен представиться царю. Назначен был день. Я еду во дворец. Помню, меня впустили в кабинет. Вхожу. Государь стоит посреди комнаты. Я представляюсь тверским предводителем дворянства. Государь подошел к дверям, щелкнул замок и начал чрезвычайно тихо говорить, как человек, который чего-то боится, чтоб его не подслушали. «Теперь патриархальные отношения между помещиками и крестьянами должны уничтожиться, – говорил он, – надо подумать об изменении этих отношений. Надо надеяться, что дворянство пойдет впереди в этом деле. Как вы думаете, чего можно ожидать?» Я отвечаю: положительно уверен, что большинство дворянства Тверской губернии будет только сочувствовать, ибо хорошо понимает, что нельзя оставаться с крепостным правом. На это государь сказал, что, по мнению некоторых лиц, неудобно вводить реформу зараз во всем государстве, что лучше всего вводить ее постепенно по местностям, дабы избежать беспорядков. Я, признаюсь, осмелился заметить, что, напротив, скорей следует принимать меры в тех местах, где не будут вводить реформу. Едва ли можно ожидать бунта от человека, которого только что освободили. Ответ мой не обошелся без смеха. Помню, в увлечении я назвал государя «ваше превосходительство». Государь рассмеялся, ни слова не заметил, напротив, наговорил любезностей. На прощанье он подчеркнул, что надеется на содействие дворян, намекнув, что необходимо освободить крестьян с почвой. На прощанье и я заметил: стоит только вашему величеству указать основания реформы, дворянство с горячей готовностью примет к сердцу. Приехавши в Тверь, я, конечно, был окружен множеством народа, которого интересовало, что и как. Я уже был уполномочен государем говорить о реформе, распространять сведения о ней под рукой. Государь просил говорить обо всем этом секретно, не объявляя вслух, исподволь, без шума, дабы подготовить сознание общества. Говоря дворянам обо всем этом, я стоял на одном все время: именно, что у высшей власти есть намерение совершить освобождение. <..>
Дневник
Е. А. Штакеншнейдер
1856 г.
Понедельник, 23 апреля
Гвардия отправляется в Москву на коронацию, которая имеет быть в августе. Недавно государь был в Москве и в речи своей к дворянству сказал несколько слов, которые очень озадачили. Он объявил, что разнесшийся слух, что будто бы правительство приняло проекты об освобождении крестьян, ложен, но что этим вопросом заняться пора, и что он надеется, что дворянство им займется, и что лучше начать сверху, пока не началось снизу. Вот эти-то слова сверху и снизу и ударили, как обухом, по всем головам, сверху-снизу же и не чуют еще ничего. <..>
1860 г.
20 марта
Нынешнее царствование тем и отличается, что никто никогда не уверен, что то, что худо или хорошо сегодня, будет худо или хорошо и завтра.
Государь, конечно, новый человек и либерал и сам, и, должно быть, очень добрый человек, к тому же и чувствительный. Решать и вершать же человеку такого рода очень трудно. Он вечно колеблется.
Сегодня огромный шаг вперед, и либералы торжествуют. Назавтра шаг этот кажется уже слишком огромным, и отступают на полшага; потом делают шаг в сторону и затем еще неуверенность, и в промежутках этих колебаний возможность обделывания разных темных дел, которые в конце концов падают на счет правительства и колеблют его основы. Это восхищает иных, так как колебать основы и есть задача настоящего времени, и нельзя не сознаться, что само правительство бессознательно служит ей.
1861 г.
Суббота, 28 января
Какими словами передать то, что творится, почти уже сотворилось и что сулят нам в самом близком будущем, в нынешнем месяце даже: освобождение крестьян! Даже не верится. Может ли это быть! Такое важное и великое дело совершится, и в одно мгновение, словом одного человека, разом совершенно изменит положение, жизнь, ее смысл и быт десятков миллионов людей.
Два года разрабатывается крестьянский вопрос, и то захватывающее впечатление, которое производил он вначале, с течением времени сгладилось в ожидающей публике, хотя там, в комитетах, говорят, и бывали бурные сцены. И вот теперь все кончено, готово, и вопрос уже перестал быть вопросом; он разрешен и на днях вступит в жизнь. Ах, как это чудно, как удивительно!
Вот революция, каких еще не бывало, – бескровная.
Бескровная, а есть люди, которые предвидят кровь и пугают ею.
Но если вдуматься, какой это великий шаг, какое великое дело взял на себя государь, он, которого считают слабым! Но, может быть, именно такой-то и мог его совершить, слабый, т. е. добрый, благонамеренный и, само собой, облеченный неограниченной властию. Сколько нужно было доброго терпения и сколько ее, т. е. неограниченной власти, чтобы довести дело это до доброго окончания! Сколько надо было умиротворять, доглядывать и взвешивать, ограничивать крайности, сглаживать противоречия, сдерживать и направлять, чтобы не обидеть ни тех ни других!
Вот бранили Я. И. Ростовцева, а говорят, что покойник сильнее всех настаивал на освобождении крестьян с землею. Но как же будет все это, и что из этого произойдет, и непосредственно за событием, и в конце концов? Освобождения крестьян с землею не ожидают даже за границей; даже сам Герцен, кажется, о том не мечтал.
А как противны эти травли помещиков. Крепостник! Крепостник! Да, крепостник. И крепостник покорно поступается своим достоянием, всей собственностью, но вам этого мало, и вы требуете, чтобы он еще пел и плясал от радости?..
Среда, 1 февраля
Странная случайность! В прошедшую субботу, 28-го, когда было первое заседание в Государственном совете по крестьянскому делу, т. е. оно читалось в окончательном виде, упала вдруг во время речи государя корона с одного губернского герба, украшающего карниз.
Герб оказался виленский, и странная случайность заключается в том, что именно с этой губернии начался опыт эмансипации и что в ней особенно не жалуют царя, и даже была попытка на враждебную ему демонстрацию во время его проезда.
А речь царя хвалят, но ко всему относительно его один припев: он слаб. «Он слаб, – говорят консерваторы, – он слишком уступает новым веяниям»; «он слаб, – говорят либералы, – он не имеет духа смело идти по пути прогресса». Только и те и другие соглашаются в одном, – в том, что он добродушен. Но сия добродетель нынче обретается не в авантаже и приравнивается к глупости.
Ну, а если бы вдруг завтра очутился на троне вместо Александра Николаевича Петр Первый, которого так превозносят теперь, куда спрятали бы мы все наши только что расходившиеся языки, да и
