с мамой съехали как раз… Наверно, потерялась. – Задумалась…
– С ребенком, что ли?
– Ты помнишь?
– Ну! – У Василия сердце застучало быстрее оттого, что он наконец смог угодить.
– Ооо! Вот бы ее закончить! А нитки остались? – обрадовалась дочь.
– Все есть.
– Папа, давай я к тебе через недельку заскочу? Ты мне все сложи; я заберу, хорошо?
Она не была у него года четыре и редко называла «папой». После разговора он тут же кинулся к шкафу, извлек шитьевой набор с нитками-мулине, пяльцами, иголками и канвой, разложил перед собой схему и пожелтевшую от времени ткань с начатым рисунком. Вышит был только верхний уголок. Норкин подумал, что дочь, наверное, расстроится: слишком мало сохранилось от ее труда и воспоминаний. Будто от двенадцати лет их семьи, от целого океана осталась одна кружка воды, а все остальное иссохло. Он и не заметил, как засел за вышивание. На схеме мать держала младенца.
Так он провел два дня. Вызовов не поступало. К вечеру понедельника пришел Дятлов. С Дятловым установились военно-дружеские отношения. Тот не заслуживал своего места: бессмысленно мельтешил руками-крюками, все у него подтекало, ржавело, расходилось, поэтому Норкин встречал его как захватчика. Но после некоторых матерных реверансов и просьб оставить в покое Василий сдавался, размягчался и садился слушать дятловские жалобы на жизнь.
Плохо у Дятлова было все и всегда. Зарплату задерживали, жена притесняла и не давала простора, грымзы из ЖЭКа что-то замышляли против него, змеили коварные речи, соседка Маруся, пока он прикручивал ей фильтр вчера, рыдала в салфетку из-за отсутствия детей.
– Есть же у нее этот дрыщ, вот в него бы и причитала, а в меня за что? – обиженно буровил Дятлов, вытаскивая из-за пазухи бутылку водки, как замерзающего котенка.
Норкин пошерудил в холодильнике, извлек два яблока и заплесневелые останки сыра.
– Ну, бахнем, – кивнул он.
Опрокинули рюмки. Показалось, что после первой внутри наступило лето. Василий поприветствовал в себе тепло и пожалел Марусю за бездетность, заодно рассердившись на нее за то, что вызвала Дятлова, а не его.
К концу бутылки Дятлов раскоординировался и уронил свое размягченное тело на комнатный диван. И на тумбочке приметил «Мать с младенцем», из которой недвусмысленно торчала нитка с иголкой.
– Это што? – спросил он, подняв вышиванье за уголок над собой, как кусок гнилой картонки.
– Ничего. – Норкин попытался выхватить женщину с младенцем.
– Это ты, что ли, так? – Дятлов далеко вытянул руку, вгляделся в рисунок и заржал. – Ниче се.
– Верни, – прошипел Норкин.
– Да че ты!.. – продолжал хохотать гость. – Нормально так.
Василий выдернул наконец свое тканевое достояние из варварских рук.
– Хрен кукурузный, – просвистел он сквозь зубы.
После молчания Дятлов заметил, бросив взгляд на бутылку:
– Кончилась, сволочь.
Похлопали по карманам, прояснили общее безденежье.
– А давай мы эту твою, из ниток, Маруське толкнем? – придумал пьяный Дятлов.
– Это для дочери…
– Так ты ей еще забубенишь!
– Да Маруська не возьмет. Зачем ей?
– Ну вдруг… за бутылку-то?
Два раскачанных тела извлекли вышивку из пялец и спустились на второй этаж. На писк звонка из дверей вынырнула облепленная картофельным запахом, растрепанная домашней жизнью женщина в линялом платье.
– Маруська, ребенка хочешь? – с порога в карьер шатнулся Дятлов.
– Вы что! – расстроилась Маруська из-за грубого копошения в ее мечте. – Полдень еще только, а вы уже как нелюди…
Норкин перестал слышать в себе лето, и теперь, когда он почувствовал, что растолкал чужое горе, к пьяной пустоте примешался стыд.
– На вот, – запихнул он неоконченную вышивку в белые руки. – Это тебе.
Маруська развернула ткань, и от растерянности у нее набились слезы в глаза.
– Что это?
– Это твой ребенок, – смешавшись, бухнул Норкин, разворачиваясь для подъема домой.
– Это что? – растерянно повторила женщина, и несколько слезинок спрыгнули на ткань.
– Да чего ревешь-то? – сказал Дятлов. – Это вон Васька все – сам. Чтоб родила ты.
Маруся продолжала непонимающе молчать.
– Пошли, – потянул Василий напарника за собой.
– А отблагодарить-то? – пробурчал Дятлов.
– Пошли, тебе говорят…
Когда они поднялись в однопалубный корабль, Норкину стало так горько и печально, что он вытолкал Дятлова за дверь и, рухнув в кресло, заплакал, размазывая кулаком слезы по щекам.
Румяная осень бледнела с каждым днем. Наплывали туманы. Наскакивали дожди, сбивали цветные рюши с пышного платья природы. Обшитые белым инеем, трепетали на ветру сердца осин. У окон дежурила сонная тишина, прикрытая телевизионным бормотаньем. Он вышил картину заново, но дочь в выходные не приехала. У нее засопливели дети. Потом всей семьей ездили на рынок пополнять запасы. Потом старшему строгали какую-то декоративную доску на труды. Потом сломалась машина. Потом Василий перестал спрашивать и спрятал пакет с нитками в дальний угол шкафа.
Он просыпался в девять, плелся на кухню, заваривал чай, ходил на вызовы и ждал выходных.
Однажды, когда снежная мошкара облепила деревья у дома, Норкин распахнул дверь и обнаружил за ней Марусю. Она изменилась: как будто подступившая зима выбелила ее картофельную кожу, присыпала серебром серый взгляд и как-то ее всю подсветила изнутри. Она протянула ему два больших черных пакета и выдохнула:
– Сбылось, Василий Иванович.
Василий посмотрел на нее непонимающе.
– Уж не знаю, как это так, может, это и не вы, конечно… Но мы пять лет пытались, не получалось. И вот…
– Чего?
– Чудо, наверное, не знаю…
– Беременна, что ли?
– Ага. Это из-за вас? – Она опять протянула ему пакеты.
– Да ну… – Он почесал затылок. – Ты извини, что тогда так…
– Это все-таки вы! Берите, устала держать уже. – Маруся поставила пакеты к его ногам.
– Это что?
– Всякое там, отблагодарить. Спасибо вам, Василий Иванович.
Он долго сидел в задумчивости на кухне, наблюдая за мелким снегом. На столе громоздились две бутылки коньяка, колбáсы, сырные треугольники, банки красной икры, конфеты, консервы, чай. И новый шитьевой набор.
Для осмысления произошедшего был вызван Дятлов. Дятлов ел икру ложкой, пил коньяк полустаканами и прицокивал языком.
– Вот баба уверовала… Соображения как у капусты! – качал головой Норкин.
Открыли банку с соленьями.
– Домашнее, – сказал Дятлов.
– А вдруг правда? – подумал Норкин. – Вдруг правда сбылось…
– Да ну тебя, – махнул рукой Дятлов и хрустнул огурцом.
– А вдруг. Давай проверим. Ты чего-нибудь загадай, а я вышью. Ну так… в общих чертах. По-быстрому.
– А давай нашу! – расхохотался Дятлов.
Василий раскопал в шкафу пяльца и за пятнадцать минут на краешке, оставшемся от второй матери и младенца, сообразил что-то, отдаленно напоминавшее бутылку. На всякий случай добавили прямое указание косыми стежками («ВОДКА»).
Через полчаса опять загудел звонок. На пороге стоял Марусин дрыщ.
– Василий, меня жена отговаривала… Но я подумал: чем черт не шутит. Может,
