никто: ни своенравные подружки, ни прокопченная на трудной работе мать, ни учителя, требующие дифференциалов, ни другие парни, которые сами смеялись и бормотали и сами обнимали ее. И, размякнув от того, как он крепко приклеился к ней, как он многозначительно смотрел и терпел любое ее слово и смешок, она вышла за него, но скоро начала скучать, ведь на самом деле не любила ни молчания, ни терпения. А когда появилась дочь, заполнившая собой все жизненное пространство, отнявшая внимание, жена стала совсем далекой. Утром молчала, днем пропадала на работе, где-то гуляла по вечерам, а по ночам отползала на самый краешек кровати, засыпая там, будто бы над бездной. Он любил дочь, как первый снег – всегда ясную, всегда разную, желанную после осенней серости. Он купал ее, вырезал ей верблюдов, водил в сад, а потом в школу, решал с ней уравнения, хотя они ему тяжело давались. Он любил жену, которая лежала рядом, как маленькая льдинка, истончавшаяся от его тепла. Так тянулось двенадцать лет – от морозных звезд к ледниковому молчанию. А потом вспыхнул у нее другой мужчина, с которым можно было говорить, у которого была интересная работа и который прогнал ее с дочерью через полгода. Но к Василию она больше не вернулась – слишком тягомотной казалась ей прошлая жизнь.
Поэтому всем просившим любви Норкин сразу вышивал небольшое сердце со стрелой Амура, перерисованное из девичьего журнала.
Когда снега окружили дом, а ветер трубил о сумрачных днях, раздался особый звонок – долгий и тревожный. Это был звонок не просящего, а приказывающего. Норкин открыл дверь, и в нее вошли трое в костюмах. Главный – широкий, как русское поле, с румяными рассветными щеками, в отутюженной рубашке, из-под которой выглядывала тяжелая золотая цепочка, – шлепнул на стол высокую пачку пятитысячных купюр.
– Это что? – не понял Норкин.
– Это за работу, – объяснил помощник щекастого.
– Я не беру денег.
– А что берешь? – спросил главный.
– А вы с чем пришли? – спросил Норкин.
– Походу с тюрьмой, – сказал щекастый, – мы там с одним делом под камеры попали.
– С каким делом?
– С таким, о котором тебе лучше не знать, – отрезал помощник.
– А от меня вам что надо?
– Надо не попасть в тюрьму.
Василий посмотрел на главного.
– И как мне вышить свободу?
– Кто тут вышивальщик, я или ты? – Мужик пробуравил Норкина таким взглядом, будто дрель направил в лицо.
– Что вы от меня хотите? – упрямо пробубнил Норкин.
– Ну хоть Статую Свободы, – предложил первый помощник.
– Или решетку перечеркнутую, – предложил второй помощник.
– А если не сработает? Не у всех срабатывает.
– Ты сделай. А мы уж сами разберемся.
Василий неуверенно мотнул головой.
– Красиво… – Щекастый отвернулся к окну и стал наблюдать за сходящим по темноте снегом. – Вот что. Через неделю ребята зайдут. Если не будет готово, то мы тебя закопаем вон там. – И он показал в сторону особой красоты.
Трое ушли. Норкин крикнул очереди в подъезде, что ближайшую неделю приема не будет. Хвост очереди зашевелился и начал уползать. Руки дрожали. Он бросился к книжному шкафу и нашел какой-то старый учебник по географии. Жадно перелистывая страницы, разыскал нужный рисунок. Начал вышивать женщину с факелом и скрижалью. И только на рассвете, закончив работу, смог задремать.
Проснувшись, позвонил Дятлову. Тот явился надутый и бледный. Дятлову не нравилось Норкинское возвышение.
– Ну, Гарри Поттер, звезда во лбу не погасла? – поприветствовал он.
– А меня, наверное, убьют… – ответил Василий невпопад.
После этого Дятловская ревность переломилась, и он, разлив «нашенскую», стал вникать в историю. Выслушав, он задумчиво кивнул:
– Так отдай им эту статую, и пусть двигают на все четыре стороны. Они же от тебя больше ничего не требуют. Ты просто отдай им, что они хотят, и все.
– А если исполнится… – протянул Норкин.
– Эээ, брат… Ладно другим голову морочить, но себе… Ты совсем больной? Знаешь, у скольких не исполнилось? Особенно про болезни. И крупные вещи не у всех. И коляски у Маруськи так и нет.
Василий понял, что друг усердно собирал досье на его чудотворную несостоятельность.
– У многих исполнилось. Они идут ко мне. Десятки людей. Благодарят.
– Да это самовнушение все и совпадения. Котенок убежал, котенок нашелся, и на тебе – чудо небесное…
– И все-таки. Вдруг они убили кого, а из-за меня у них свобода сбудется.
– Так, – подытожил Дятлов, опрокидывая четвертую рюмку. – Тут все просто. Ты жить хочешь?
– Хочу, – сказал Норкин, опрокидывая четвертую рюмку.
– Статую им отдашь?
– Отдам.
Вечером он поставил чайник-калеку и включил телевизор. В новостях передавали, что на пешеходном переходе известный бизнесмен сбил восьмилетнюю девочку. В нарезке кадров мелькнул розовощекий. Норкин долго сидел над Статуей Свободы и сверлил ее ненавидящим взглядом.
Он не мог заснуть и рано утром, по темноте, поплелся бродить по городу. Колючий воздух упирался ему в лицо. Нахмурив лоб, сбоку плыла задумчивая луна. По своим маленьким делами спешили первые люди. Он прошел мимо лавочки, где жена когда-то сидела у него на коленях, мимо школы, откуда он забирал дочь, мимо пришкольной дороги и спящего рынка, где торговали барахлом и жизнью. Все есть барахло, все есть жизнь – думал он. И разбухавший, словно белая вата, день уже не казался таким серым и холодным.
Была еще только пятница, но вечером позвонила дочь. Василий вначале испугался плохого, но оказалось – ничего не случилось, дочь просто хотела поболтать. С тех пор как он перестал одолевать ее своими протечками и поломками и зажил какой-то неординарной и недоступной ей жизнью, все стало легче и проще.
– Помнишь, как я водил тебя в школу зимой? – спросил он вдруг. – Было холодно и темно.
– Ага, – сказала она. – Пап, я в воскресенье приеду: за вышивкой-то. Ты мне обещал – женщину с младенцем.
– Приезжай.
– А ты ее никому еще не подарил? Ты у нас теперь нарасхват…
– Она в шкафу, если что.
– Ты мне ее отдашь?
– Отдам.
– У тебя там, наверное, толпы людей всегда?
– Сейчас нет. Я в отпуске.
– А ты про Лидию Григорьевну знаешь?
– Нет. А что?
– В больнице, говорят, в тяжелом состоянии. А мне в детстве казалось, что она будет жить вечно.
Норкин помолчал.
– Пап, я только хотела сказать… У нас тут разное про тебя говорят. Но ты знай, что я в тебя верю… Вот. Ты же знаешь?
– Угу.
– В общем, скоро увидимся? Пока.
– Пока.
Дверной звонок настиг его на следующий день. Он впустил к себе двух помощников. Главного с ними не было.
– Ну, – промычал первый помощник.
Норкин отдал вышивку. На
